Шарлотта / Деревенские рассказы

Первой заглянула Тоня Лаптева. Третьего марта, когда я в первый раз вывезла коляску на улицу. Коляска была синяя, большая, на высоких колёсах, с клеёнчатым верхом. Я купила её в райцентре, в комиссионке, за три тысячи. Вымыла, высушила, выстелила новым одеяльцем. Тоня шла от колодца с вёдрами. Увидела меня. Остановилась. Поставила вёдра в снег. — Верка. Это чего у тебя?

— Это что за колхоз? Калоши снимите, мамаша. Вы не в коровник пришли. Акушерка стояла в дверях приёмного покоя, высокая, в белом колпаке, с красной помадой. Она смотрела на мои ноги. А на ногах у меня были мамины калоши, надетые прямо на шерстяные носки. Чёрные, блестящие, с красной байкой внутри. В марте у нас в Пенькове без калош не пройдёшь, грязь по щиколотку. Я сняла. Встала на холодный кафель в носках. — И тряпки свои уберите, — сказала она и кивнула на мой узел. — У нас бельё своё. Стерильное. А это что у вас, из мешков? Из мешков. Мама шила мне пелёнки зимой, из мучных мешков, вываривала их в щёлоке до белизны. В уголке каждой вышила красной ниткой букву «Ж». Женя. Акушерка взяла мой узел двумя пальцами, как мышь за хвост, и бросила в угол, на пол, под каталку. Женщины на скамейке засмеялись. Шёл восемьдесят пятый год. Мне двадцать один. Наш районный роддом закрыли на ремонт, и всех рожениц из района возили во Владимир, в областной. Меня везли на колхозном «уазике», сорок килом

Я забрала из райцентровской больницы чужую девочку, и вся Ракитовка решила, что от председателя. Правду прислала посылка из Воркуты. В Ракитовку я вернулась в конце декабря, на председательском «уазике». Сидела сзади, на продавленном сиденье, и держала на руках свёрток в казённом байковом одеяле с больничным штампом в углу. Павел Иванович вёл машину молча. Только у самой деревни, на въезде, где дорогу развезло после дождей, сказал, не оборачиваясь: — Валя. Ты им ничего не объясняй. Я сам. — Что сам, Павел Иванович? — Сам, сказал. Машина остановилась у моей калитки. У колодца напротив стояли три бабы с вёдрами. Смотрели. Павел Иванович вышел первым, открыл мне дверцу, взял из моих рук сумку с бутылочками. Донёс до крыльца. Постоял. Сказал громко, на всю улицу: — Ну, Валентина, расти. И уехал. Бабы у колодца переглянулись. Одна, Нюра Сорокина, сказала другой что-то в самое ухо. Обе посмотрели на мой свёрток. Потом вслед председательской машине. К вечеру вся Ракитовка знала, от кого у мен

— Мать не узнает, забирай. Только вечером, как стемнеет. Она в восемь ложится. Сын говорил во дворе, у самого крыльца. Тихо, прикрыв трубку ладонью. А я стояла в сенях с подойником, в двух шагах от него, за тонкой дощатой дверью. Молоко в подойнике ещё пенилось, тёплое, Малинкино. — Сорок пять, как договаривались. Налом. Да, корова хорошая, семь лет, по двадцать литров даёт. Да не переживай ты, мать спит как убитая. Я стояла и не дышала. Сорок пять тысяч. Моя Малинка. Мой сын. Он закончил разговор, постоял ещё на крыльце, покурил. Потом открыл дверь в сени. Я успела отступить к кадке и наклониться над марлей, процеживать молоко. — О, мам, ты тут, — сказал Игорь. — А я тебя ищу. Ты ложись сегодня пораньше, ладно? Устала ведь. И поцеловал меня в макушку. Как в детстве. Мне шестьдесят шесть лет. Живу я в Залесье одна, четвёртый год, с тех пор как не стало моего Николая. Есть у меня дом, огород, куры и корова. Малинка. Малинку мы с Колей взяли телочкой, семь лет назад, у старухи Матвеевны

Крышу у бабки Агафьи сорвало в ночь на Покров. Ветер был такой, что у нас в Вершинине повалило два столба и снесло скворечник с Зинкиной берёзы. А у Агафьи, на самом краю деревни, у оврага, подняло железный лист с крыши и бросило в огород. Потом второй. К утру над её горницей было небо. Я увидела это утром, когда шла за молоком. Остановилась у её калитки. Агафья сидела на крыльце. Маленькая,

Сватать он пришёл с мешком картошки и новой щеколдой для моей калитки. Картошку поставил у крыльца. Щеколду, в промасленной бумаге, положил на перила. Снял кепку. Постоял, мял её в руках. Семьдесят два года человеку, а мнётся, как пацан у клуба. — Евдокия Павловна, — сказал Трофим Егорыч. — Выходи за меня. Я стояла на крыльце в фартуке, с руками в муке. Пекла пироги к субботе. — Трофим, ты в своём уме? — В своём. — Он кивнул на мешок. — Картошка у меня уродилась, мне одному много. Щеколда у тебя третий год болтается, я вижу, когда мимо иду. А зима, Дуся, длинная. Вдвоём зиму легче. Он сказал это так просто, как говорят про дрова. И надел кепку. И ушёл, не дожидаясь ответа. Я стояла на крыльце и смотрела на щеколду в промасленной бумаге. В Калиновке нас осталось четырнадцать дворов. Из них в девяти живут одинокие старухи. Мужиков моего возраста трое. Трофим Егорыч из них самый крепкий: сам колет дрова, сам косит, до сих пор ездит на старом «Урале» с коляской в райцентр. Жену свою, Вален

Ира приехала в субботу, восьмого июня, на такси из Владимира. Такси до нашего Заречья стоит две с половиной тысячи. Ира никогда в жизни не ездила к нам на такси. Ира ездила автобусом, с тремя пересадками, и всю дорогу жаловалась в телефон, какая у нас дыра. А тут такси. И из такси вылез мальчик. Худой, белобрысый, лет девяти. В кедах, в шортах ниже колен, с рюкзаком, на котором была нарисована

Серебристая машина остановилась у тёти Нюриной калитки в шесть утра. Я вышла на крыльцо с ведром и чуть его не уронила. Из машины вылезала Галя, сестра моего мужа. В пальто, в шляпке, с улыбкой до ушей. За ней её новый муж Эдик, с двумя чемоданами. — Светочка! — закричала Галя через забор. — А мы к тебе! Помогать! Я стояла и не верила глазам. Месяц. Ровно месяц они прожили у нас в городе. Три дня назад я от них уехала сюда, в деревню, к больной тётке. И вот они здесь. Как они нашли адрес, я поняла сразу. Муж проговорился. Добрая душа. А началось всё в сентябре. Галя позвонила вечером: — Серёж, мы с Эдиком едем в Сочи, на море. Поезд через неделю, от вас удобнее. Пустите на недельку? Серёжа пустил. Родная сестра. Они приехали с тремя чемоданами и своим телевизором. Телевизор Эдик сразу поставил в нашу спальню. Спальню они заняли сами, без спроса. Мы с Серёжей переехали на раскладушку в зал. Через неделю Галя сказала, что билеты в Сочи подорожали и они подождут скидок. Через две, что у Э

Витя встал с рюмкой, когда я вносила торт. — Тихо все! — сказал он. — Скажу я. Гости замолчали. Двенадцать человек за столом: его сестра с мужем, наша дочь Катя с зятем, моя подруга Люба, соседи. Мне пятьдесят пять. Я стояла в дверях кухни с «Наполеоном» на блюде. На торте две свечки-цифры, пятёрка и пятёрка. — Оля, — сказал Витя, глядя не на меня, а в рюмку. — Я ухожу. Развожусь. Дом мне, а ты к

Приехав закрыть дачу на зиму, Галина застала в доме натопленную печь и чужие валенки на лежанке Калитка была не заперта. Галина заметила это сразу, ещё с дороги, и остановилась с сумкой в руке. Она всегда закрывала калитку на проволочную петлю. Всегда. Даже когда выходила на пять минут к колодцу. А тут петля висела на столбике, сброшенная, и калитка покачивалась от ветра. Из трубы шёл дым. Галина поставила сумку на траву. Постояла. Октябрьский день был серый, сырой, по полю за дачами тянуло туманом. В посёлке никого, все дачники разъехались ещё в сентябре. Только у Морозовых в конце улицы лаяла собака. А из её трубы шёл дым. Ровный, сизый, как от сухих берёзовых поленьев. Она приехала закрыть дачу на зиму. Слить воду из бочек, унести в дом шланги, повесить замок на сарай. Как каждый год в начале октября. Галина толкнула калитку и пошла к дому. *** Дачу они с мужем строили двадцать лет назад, в садовом товариществе «Рассвет» под Муромом. Шесть соток, домик из бруса, печка, веранда. Муж