Шарлотта / Деревенские рассказы

Это было распоряжение об отмене доверенности. Той самой, по которой сестра в пятницу собиралась продать мамин дом. Маму я увидела из окна. Шёл мокрый снег, рейсовый из города остановился у магазина, и из него вышла маленькая старушка в сером пальто и в пуховом платке. Под мышкой у неё был пакет, в руке палочка. Я сначала подумала, что это бабка Таисья вернулась из райцентра от зятя. А потом старушка повернулась к нашему проулку, и я узнала походку. Мама шла домой. Пешком от магазина, по слякоти, в восемьдесят один год. Я выскочила как была, в тапках. — Мам! Ты откуда? Ты ж у Иры! — Была у Иры, — сказала мама. — Хватит. Она даже не остановилась. Прошла мимо меня к своей калитке, отодвинула щеколду и пошла по дорожке к крыльцу. Ключ от своего дома она всё это время, оказывается, носила на шее, на шнурке, под кофтой. Дом у мамы через забор от моего. Мы так и живём рядом тридцать лет, с тех пор как я вышла замуж и мы с мужем купили соседнюю избу. Ира, моя старшая сестра, давно в городе, во

Собака была ростом с телёнка, с медалью на ошейнике, и звали её Графиня. Я увидела их с огорода. Я как раз выкапывала последнюю морковь, ту, что оставила под первый снег, чтобы слаще была. Подняла голову и увидела, как от остановки по нашей улице идёт Серёга с рюкзаком, а рядом с ним, на брезентовом поводке, идёт что-то серое, лохматое и огромное. Шло оно степенно, не торопясь, как председатель колхоза идёт на собрание. Наши деревенские собаки лаять не стали. Ни одна. Все собаки на улице замолчали и попрятались по будкам, а Нюрин Шарик, который облаивает даже трактор, ушёл под крыльцо. — Серёжа, — сказала я, когда они подошли к калитке. — Это что? — Графиня, — сказал Серёга. — Кавказская овчарка. Не бойся, она умная. — А деньги где? Серёга вздохнул и посмотрел на собаку. Собака посмотрела на меня. Глаза у неё были жёлтые, спокойные и очень внимательные. Она будто тоже ждала, что Серёга ответит. Серёга уехал на Ямал в сентябре, на два месяца. Вахта, сварщиком, через знакомого. Мы рассчи

В этом году она постучала. И спросила моего отца, которого нет уже девять лет. Стояла она на крыльце в длинном пальто, с трёхлитровой банкой в авоське. Лет сорока, не больше. Лицо открытое, круглое, щёки красные с холода. Банку держала обеими руками, как держат ребёнка. — Здравствуйте. Мне бы Ивана Степановича. Я Иванна. Я так и стояла в дверях с полотенцем в руках. Иванна. Я ни разу в жизни не слышала, чтобы женщину звали Иванной. — Отца нет, — сказала я. — Девять лет как. Она побледнела. Поставила банку на ступеньку, потому что руки у неё вдруг перестали её держать. И села рядом с банкой, прямо на мокрые доски. — Как девять лет? — спросила она. — А мёд кто забирал? Мёд забирала я. Первая банка появилась у нашей калитки восемь лет назад, в ноябре, в первую же осень после папиных похорон. Трёхлитровая, с капроновой крышкой, обвязанная сверху марлей. Без записки. Утром я вышла за водой, а она стоит у столбика. Я тогда сразу подумала: от бабы. От какой-то его бабы, которая не знает, что

Я ни разу его не надела. Ни на свою свадьбу, ни потом. И внучка не знала, что сшила это платье девушка, которую мой жених любил до меня. Катя приехала в субботу, раскрасневшаяся, с тортом и с женихом. Жениха звали Денис, высокий, тихий, в очках, программист из Владимира. Катя усадила его за стол, сама села рядом и сразу, не дожидаясь чая, сказала: — Бабуль. Мы решили. Денег на свадьбу нам не надо, мы сами. А можно я в твоём платье пойду? В том, из сундука? Я так и замерла с чайником в руке. — Откуда ты про него знаешь? — Мама рассказывала. Что у тебя в сундуке лежит платье, которое ты никому не показываешь. Белое, с кружевом. Мама в детстве один раз подсмотрела, и ты её за это в угол поставила. Было дело. Поставила. Наташе тогда было семь лет, она залезла в сундук за фантиками, а нашла платье. Я так закричала, что она полвечера проплакала в углу за печкой. Теперь у Наташи у самой дочь невеста, а она до сих пор помнит. Коля, мой муж, сидел на диване у телевизора и делал вид, что смотрит

Три года я посылала сыну на открытках стихи Есенина и обижалась, что он не отвечает. Сто сорок три его ответа нашла у меня в телефоне внучка. — Бабуль, а это что за цифра красная? Варя сидела на диване, поджав ноги, и держала мой телефон. Тот самый, большой, с экраном во всю ладонь, который Игорь прислал мне посылкой из Тюмени три года назад, на семидесятилетие. Я им пользовалась только для звонков. Зелёная трубочка, красная трубочка. Больше ничего. — Какая цифра? — Вот тут, на зелёном значке. Сто сорок три. — Варя ткнула пальцем. — Это непрослушанные. Голосовые сообщения. Бабуль, тебе кто-то сто сорок три голосовых прислал и ты ни одно не открыла? — Я не знаю, что это, Варюш. Это реклама. Мне Зина сказала, там одна реклама, не открывай, а то деньги спишут. Варя посмотрела на меня. Потом снова в телефон. Нажала. — Бабуль, — сказала она тихо. — Это не реклама. Это папа. Я поставила на стол чайник, который несла от плиты. — Какой папа? — Мой папа. Твой сын. Игорёк. Тут написано: «Игорёк»

Покупателем был его родной брат, с которым муж не разговаривал ещё дольше. Семь лет, с того самого лета, когда они не поделили отцовский покос у Сухого ручья. Мотоцикл я продала в августе, пока Витя был в санатории по путёвке от профсоюза. «Урал» стоял у нас в сарае девятый год, накрытый брезентом, и на брезенте куры несли яйца. Витя его не заводил с тех пор, как ему поменяли сустав в колене. Но

Чужую женщину звали Тамара Ильинична, и она была его мать. Её он перевёз к нам, пока меня не было, вместе с сервантом, фикусом и котом по кличке Генерал. Генерал встретил меня первым. Он сидел на моей швейной машинке посреди сеней и смотрел на меня так, будто это я к нему приехала с чемоданом. Машинка стояла в сенях. Моя «Подольская», с ножным приводом, на которой я тридцать лет шила всем нашим

Квитанцию я выписала на бланке из сельмага, где двадцать лет простояла за прилавком. Бланки у меня остались, целая пачка, с печатью «ПО Заречное» и графой «Принято от». Но сначала был счёт. Пришёл он мне в телефон в воскресенье вечером, когда я уже вернулась из города домой и разбирала сумку. Сообщение от Кристины. Фотография листка из блокнота, аккуратная, с цифрами в столбик. «Зинаида Петровна,

Я узнала об этом от самого Петровича. Он вернул мне пустую банку, чисто вымытую, и попросил крышки больше не закручивать так туго. — Руки у меня уже не те, Нина. Закатывай послабже. Я стояла у его калитки с этой банкой и не понимала ничего. Банку я узнала сразу. Литровая, из-под венгерского лечо, с отбитым краешком на горлышке. Таких у меня в погребе было двенадцать, я их берегла под грузди. Грузди я солю сама, третий год. Собираю в Сосновом логу, вымачиваю три дня, солю с укропом, листом смородины и чесноком. Солю на продажу и на зиму себе, по банке в неделю, а остальное мама держит у себя в погребе. Мне так удобней, я в райцентре живу, в однушке на третьем этаже, там погреба нет. А теперь выходит, грузди из маминого погреба уходят к Петровичу. По банке в неделю. К Петровичу, который в апреле отсудил у мамы полсотки вместе с кустами чёрной смородины. Суд был смешной, если бы не мама. Петрович заказал межевание, приехал кадастровый инженер с треногой, походил, посчитал и сказал, что за

Карточку с моим именем подписал сам сын. Его почерк с наклоном влево я узнаю из тысячи, сама учила его прописям за этим вот кухонным столом. «Валентина Николаевна». Без «мама». Карточка стояла на последнем столе, у самой двери, рядом с вешалкой, где висели куртки музыкантов. За моей спиной каждые пять минут хлопала дверь, и на меня дуло с крыльца. Во главе стола, рядом с местом жениха, стояла другая карточка. «Жанна Аркадьевна». И рядом «Сергей Петрович». Мой бывший муж. Я положила подарок на стул и пошла искать Диму. В подарке был конверт с деньгами, которые я откладывала два года с молока, и фотоальбом, где Дима маленький. Альбом я собирала по вечерам всю осень, подписывала каждую карточку. Нашла его во дворе кафе, он курил, хотя мне клялся, что бросил. Увидел меня и сразу спрятал сигарету за спину, как в восьмом классе. — Мам, ну не начинай. — Я не начинаю. Я спрашиваю. — Мам. Жанна всё оплатила. Кафе, платье Олино, ведущего, машины. Всё. Она попросила сидеть как мать. Ну что мне бы