Шарлотта / Деревенские рассказы

Покупателем был его родной брат, с которым муж не разговаривал ещё дольше. Семь лет, с того самого лета, когда они не поделили отцовский покос у Сухого ручья. Мотоцикл я продала в августе, пока Витя был в санатории по путёвке от профсоюза. «Урал» стоял у нас в сарае девятый год, накрытый брезентом, и на брезенте куры несли яйца. Витя его не заводил с тех пор, как ему поменяли сустав в колене. Но и продавать не давал. — Это отцовский, — говорил он. — Пусть стоит. А в июле позвонил Саня. Мне, не ему. Голос у него был хриплый, неловкий. — Надь. Ты это. Мотоцикл отцов продаёте? — Не продаём. — Продай мне. Сорок дам. Больше нету. Я сорок секунд стояла с трубкой у уха и молчала. Потом сказала: приезжай в пятницу, пока Вити нет. Саня приехал на «буханке» с сыном. Они вдвоём выкатили «Урал» из сарая, стряхнули с брезента куриный помёт и погрузили по доскам в кузов. Саня положил на стол сорок тысяч пятисотками, перетянутыми аптечной резинкой. Я так и не поняла, где он их столько набрал, пятисот

Чужую женщину звали Тамара Ильинична, и она была его мать. Её он перевёз к нам, пока меня не было, вместе с сервантом, фикусом и котом по кличке Генерал. Генерал встретил меня первым. Он сидел на моей швейной машинке посреди сеней и смотрел на меня так, будто это я к нему приехала с чемоданом. Машинка стояла в сенях. Моя «Подольская», с ножным приводом, на которой я тридцать лет шила всем нашим шторы, платья на выпускной и чехлы на «Ниву». Её место было в зале, у окна, где свет. Теперь у окна стоял сервант. Чужой, полированный, с хрусталём и фарфоровой балериной без руки. Я поставила сумку и прошла в дом. Наш диван, на котором мы с Колей спали последние десять лет, потому что кровать скрипела, был развёрнут к телевизору. На нём лежал плед в клетку, не мой. Моё кресло исчезло совсем. Мой комод с бельём переехал в маленькую комнату, где раньше стоял Колин верстак, а верстак переехал в баню. И посреди всего этого, в моём фартуке, у моей плиты стояла свекровь и жарила котлеты. — Галя приех

Квитанцию я выписала на бланке из сельмага, где двадцать лет простояла за прилавком. Бланки у меня остались, целая пачка, с печатью «ПО Заречное» и графой «Принято от». Но сначала был счёт. Пришёл он мне в телефон в воскресенье вечером, когда я уже вернулась из города домой и разбирала сумку. Сообщение от Кристины. Фотография листка из блокнота, аккуратная, с цифрами в столбик. «Зинаида Петровна, добрый вечер. За неделю: продукты (сверх обычного) 2 340 р., порошок 380 р., ламинат в прихожей (царапины, полировка) 1 500 р., такси вам на вокзал 650 р. Итого 4 870 р. Можно на карту Олега. Спасибо за помощь с Тимошей!» С восклицательным знаком. И со смайликом, сердечком. Я села на табуретку прямо в пальто. Неделю назад Олег позвонил мне в пять утра. В садике карантин, Кристине выходить на новую работу, сам он на вахте до пятницы. Мам, выручай. Я собралась за двадцать минут, подоила, отвела корову к соседке Нюре, полчаса шла до трассы и в восемь утра уже стояла у них в прихожей. В валенках с

Я узнала об этом от самого Петровича. Он вернул мне пустую банку, чисто вымытую, и попросил крышки больше не закручивать так туго. — Руки у меня уже не те, Нина. Закатывай послабже. Я стояла у его калитки с этой банкой и не понимала ничего. Банку я узнала сразу. Литровая, из-под венгерского лечо, с отбитым краешком на горлышке. Таких у меня в погребе было двенадцать, я их берегла под грузди. Грузди я солю сама, третий год. Собираю в Сосновом логу, вымачиваю три дня, солю с укропом, листом смородины и чесноком. Солю на продажу и на зиму себе, по банке в неделю, а остальное мама держит у себя в погребе. Мне так удобней, я в райцентре живу, в однушке на третьем этаже, там погреба нет. А теперь выходит, грузди из маминого погреба уходят к Петровичу. По банке в неделю. К Петровичу, который в апреле отсудил у мамы полсотки вместе с кустами чёрной смородины. Суд был смешной, если бы не мама. Петрович заказал межевание, приехал кадастровый инженер с треногой, походил, посчитал и сказал, что за

Карточку с моим именем подписал сам сын. Его почерк с наклоном влево я узнаю из тысячи, сама учила его прописям за этим вот кухонным столом. «Валентина Николаевна». Без «мама». Карточка стояла на последнем столе, у самой двери, рядом с вешалкой, где висели куртки музыкантов. За моей спиной каждые пять минут хлопала дверь, и на меня дуло с крыльца. Во главе стола, рядом с местом жениха, стояла другая карточка. «Жанна Аркадьевна». И рядом «Сергей Петрович». Мой бывший муж. Я положила подарок на стул и пошла искать Диму. В подарке был конверт с деньгами, которые я откладывала два года с молока, и фотоальбом, где Дима маленький. Альбом я собирала по вечерам всю осень, подписывала каждую карточку. Нашла его во дворе кафе, он курил, хотя мне клялся, что бросил. Увидел меня и сразу спрятал сигарету за спину, как в восьмом классе. — Мам, ну не начинай. — Я не начинаю. Я спрашиваю. — Мам. Жанна всё оплатила. Кафе, платье Олино, ведущего, машины. Всё. Она попросила сидеть как мать. Ну что мне бы

Через пять месяцев я нашла в их комнате договор аренды их городской квартиры. Сдали они её ещё в мае, за две недели до своей «недельки». Договор лежал под Ритиным ковриком для гимнастики. Я полезла туда за градусником, потому что ночью подморозило, а градусник у меня всегда висел на окне в той комнате. Коврик был свёрнут. Из него торчал уголок бумаги в файле. Квартира на Северной, двухкомнатная. Срок с пятнадцатого мая по пятнадцатое мая будущего года. Тридцать две тысячи в месяц. Я села на их кровать. Кот Барон посмотрел на меня с подушки как на постороннюю. А ведь в июне всё было почти мило. Генка позвонил, голос у него был виноватый и ласковый, как у мальчишки, который разбил окно. — Люб, мы к тебе на недельку. Ритке воздух нужен. Мы тихонько, ты нас и не заметишь. Заметила я их сразу. Три чемодана, сумка-холодильник, кот в переноске и мешок кошачьего наполнителя на двадцать килограммов. Наполнитель, как потом оказалось, был на всё лето. Ну и ладно, думала я. Брат же. Одна живу, хот

Через три дня он уехал к дочери на сыновой «Ниве». И ключи от этой «Нивы» ему дала я. Но сначала была капуста. Капусту мы рубим каждый год в первую субботу ноября, втроём, у меня. Так повелось ещё с моей мамы. Зоя приносит сечку и свою кадушку, Люба морковь, а соль и укроп мои, и стол мой, и печь. Рубим до темноты, поём, ругаем мужей. Потом пробуем, что получилось, хотя пробовать там ещё нечего. В этот раз мы успели нарубить полтора корыта. Свёкор вышел из горницы в майке и в валенках на босу ногу. Постоял в дверях кухни, посмотрел на нас, на корыто, на капустные кочерыжки на полу. — Кончай базар, — сказал он. — Голова от вас трещит. Это дом моего сына, тут я решаю. Капусту свою у себя рубите. Зоя так и замерла с сечкой над корытом. Люба сунула морковку в карман фартука, будто её поймали на краже. — Фёдор Кузьмич, — сказала я. — Мы ж тихо. — Тихо они. Миша придёт, я ему скажу, кого ты в дом таскаешь. Таскаю. Зою, с которой мы в одном классе сидели. Любу, которая меня из роддома встреча

Мамины фотографии я нашла в сарае. В коробке из-под рассады, на дне, под старыми граблями. Мама в молодости, с косой. Мама с папой у сельсовета. Я маленькая на мамином плече, в панамке. Стекло на одной рамке треснуло. Через мамино лицо шла белая трещина. А в доме, на том гвозде, где сорок лет висели эти фотографии, теперь висел календарь с котятами. Чужой. — Ну а куда их было девать? — сказала золовка Зоя, выйдя на крыльцо с кружкой. — Дети пугаются. Старые лица, глаза смотрят. Галь, ты не обижайся. Тебе одной этот дом всё равно велик. Мама умерла три года назад. Дом остался мне, по завещанию, одной: брата у меня нет, сестры тоже. Маленький, на две комнаты, с русской печью, с палисадником, где мама держала пионы и сирень. В Борисовке, в пятнадцати километрах от нашего посёлка. Мы с мужем живём в своём доме. А мамин я держала. Не продавала, не сдавала. Приезжала по выходным, протапливала печь, полола грядки, сидела вечерами на крыльце. Мне там дышалось. Тут признаюсь, некрасиво это. Это

Гимнастёрка лежала на самом дне сундука, под тремя слоями пелёнок, ещё моего мужа, и под пожелтевшим подзором. Сложенная аккуратно, по-армейски, рукавами внутрь. Выцветшая до серо-зелёного цвета, с медными пуговицами, позеленевшими по краям, с орденом Красной Звезды, привинченным к груди. Я достала её и развернула на кровати. И сразу услышала, как за спиной, в сенях, хлопнула дверь. Хлопнула от

Конверт был узкий, голубой, с красно-синей каймой по краю и с маркой, на которой белый орёл. Почтальонка Галя принесла его бабушке прямо в огород, к грядке, где бабушка сажала под зиму чеснок, и держала двумя пальцами, как что-то горячее. Сказала, что заграничное, что из Польши, и что расписаться надо. Бабушка вытерла руки о фартук. Посмотрела на конверт. И не взяла. — Ты прочитай, Наташ, — сказала она мне. — Я без очков. Очки у неё лежали в кармане фартука. Я это знала. Она тоже знала. Было это в ноябре девяносто первого года, в Лыкове, в субботу. Мне было двадцать пять лет. Я приехала к бабушке из райцентра на выходные помочь перекопать огород под зиму. Бабушке Прасковье Фёдоровне было семьдесят один. И пятьдесят лет из них, с лета сорок первого, вся деревня звала её одним словом. Солдатка. Деда моего, Ивана Ковалёва, забрали на фронт в июле сорок первого. Мой отец тогда был грудной, полгода. Бабушка проводила деда до райцентра, на телеге, и вернулась одна. Писем пришло три, последне