Язар Бай

Каждый день казначеи дворца Топкапы отсчитывали на личные расходы Хюррем-султан небывалую сумму. В её покои приносили две тысячи полновесных серебряных монет-акче. Чтобы понять масштаб такого богатства, достаточно заглянуть в стамбульские ценники шестнадцатого века. На две тысячи акче можно было в один день нанять триста опытных каменщиков. На эти же деньги покупали целую отару отборных овец. Иноземные послы в своих донесениях шептались о ненасытной расчётливости славянской госпожи. Венецианские дипломаты уверяли, будто она годами копит в дворцовых кладовых сундуки с золотом и самоцветами. Недоброжелатели подозревали, что султанша собирает казну для подкупа столичных пашей. Однако подлинные расходные книги её фонда рассказали совершенно другую историю. Когда турецкие историки открыли финансовые свитки Хюррем за 1540 и 1551 годы, обнаружилась удивительная вещь. Огромные суммы каждый месяц уходили из дворца в шумный ремесленный квартал на седьмом холме Стамбула. На что же тратила своё зо

Поздней осенью 1566 года в древнюю османскую столицу Бурсу прискакал нарочный из Стамбула. Конский топот затих у ворот обветшалого дома близ мечети Мурадие, где тринадцатый год в глухой опале текла реальная история Махидевран, некогда любимой избранницы падишаха Сулеймана I и матери его старшего сына шехзаде Мустафы. Весть, которую привёз гонец, означала смену эпохи. На семьдесят втором году завершилось долгое правление султана Сулеймана во время венгерского похода под Сигетваром, а на престол Османской империи взошёл Селим II единственный оставшийся наследник её заклятой соперницы Хюррем. Немногочисленные слуги старой госпожи молча готовились к худшему. По суровым обычаям двора от сына Роксоланы в этом доме не ждали ничего, кроме окончательного разорения или высылки на дальнюю окраину Анатолии. Но когда развязали шнур на атласном футляре присланного из столицы султанского фирмана, увенчанного золотой тугрой, в строчках указа обнаружилось распоряжение, поставившее в тупик даже видавши

В самом дальнем углу гарема дворца Топкапы начиналась крутая каменная лестница из пятидесяти трёх ступеней. Обитательницы султанского двора с улыбкой прозвали этот узкий спуск «Сороконожкой» (Кыркаяк). Лестница вела вниз по склону холма, к уединённому двухэтажному корпусу с собственным садом и мраморными фонтанами. Там располагался закрытый лазарет гарема в Османской империи (Джарийелер хастанеси). С этим тихим приютом был связан удивительный дворцовый парадокс. Об этом с изумлением писали венецианские дипломаты и турецкие историки. Совершенно здоровые наложницы пускались на любые женские хитрости, чтобы получить от лекаря заветный пропуск вниз по этим ступеням! Чтобы понять эту мечту, нужно без сказочных прикрас взглянуть на то, как жили наложницы в гареме Топкапы в обычные будни. Сотни рядовых учениц обитали вовсе не в отдельных золотых залах, а в общих двухъярусных спальнях по двадцать пять человек. С пяти утра до позднего вечера каждый их шаг и шёпот контролировали суровые надзират

Пятого октября 1553 года к султанскому походному стану в долине Актепе близ города Эрегли подошёл отборный пятитысячный конный отряд. Впереди на горячем скакуне ехал тридцативосьмилетний шехзаде Мустафа, старший сын падишаха Сулеймана I и главная надежда янычарского корпуса. Гвардейцы встречали наследника восторженными кликами, даже не догадываясь, что в соседнем шатре стареющий султан уже перечитывает секретное досье, доставленное гонцами из Амасьи и Стамбула. Веками народная молва приписывала падение принца исключительно интригам Хюррем и Рустема-паши. В романах и на экране старшего сына падишаха привыкли изображать безупречным рыцарем без страха и упрёка, который якобы и в мыслях не держал идти против воли отца. Однако когда современные турецкие историки Шерафеттин Туран и Эрхан Афйонджу изучили подлинные письма шехзаде Мустафы в архивах Топкапы и дипломатические реляции Венеции, перед учёными открылась куда более сложная и опасная игра. Первая глубокая трещина в отношениях отца и с

Весной 1560 года, в самый расцвет правления султана Сулеймана I, двери районного суда в стамбульском квартале Бешикташ решительно распахнула горожанка по имени Феррахшад бинт Абдуллах. Женщина явилась к судье вовсе не жаловаться на судьбу и не просить снисхождения: она привела к ответу собственного бывшего супруга Мехмеда Челеби, который задолжал ей триста серебряных монет (сто акче недоплаченного брачного дара и двести акче на питание и жильё). Уже через полчаса притихший муж под строгим взглядом судьи и четырёх почтенных свидетелей квартала подписывал обязательство вернуть супруге каждую монету до единого акче. Подобные сцены разворачивались в судах османской столицы практически ежедневно. Привычный миф о полном бесправии восточной женщины рассыпается при первом же знакомстве с архивами. Когда современные турецкие историки опубликовали сто томов подлинных судебных реестров Стамбула XVI века (İstanbul Kadı Sicilleri), перед исследователями открылась удивительная картина. Оказалось, ч

– Один, – сказала Оля. – Не два маленьких, а один, на двоих. Мы с сестрой всегда делили один. Молодой кондитер с мучной бровью записал в блокнот «один» и подчеркнул. Оля заглянула через прилавок, постучала пальцем по слову, дождалась второй черты и продиктовала надпись: «Таня и Оля – 60». Между именами она велела поставить сердечко, не красное, а розовое, какие были на пирожных их детства. – Свечи? – Цифрами. Шестёрка и ноль, побольше. Возраст надо показывать смело. Был конец августа. До юбилея оставался месяц, ресторан на сорок человек был снят, предоплата внесена, а дочь Ксения присылала в семейный чат шрифты для приглашений. Оля вела операцию «Шестьдесят» как посевную: с утра до ночи, с блокнотом и в полный голос. Для гостей ресторан обещал свой торт в три яруса, а этот, простой, она заказала для кухни: накануне, вдвоём, при свечах, как в детстве. Звонить сестре она начала прямо с крыльца кондитерской. – Тань, торт заказала. Один, как всегда. С цифрами. – Как скажешь. – Слушай дальш

– Автор проекта, – сказала Диана в микрофон, – Михаил Андреевич Ермаков! Прошу вас на сцену. Ирина стояла у входа в зал с пачкой буклетов и сначала не поняла, что слышит. Потом зал захлопал, а Михаил, сидевший в первом ряду, обернулся, нашёл её глазами и улыбнулся так, будто они вместе получили хорошую новость. Она кивнула. Кивнула сама, раньше, чем подумала: иди, иди. Утром, пока вешали последние стенды, она сказала ему почти то же: «Ты у нас говорящий, я у стеночки постою». Вот и стояла у стеночки, у самой двери, откуда из фойе тянуло свежим лаком. Михаил поднялся на сцену по трём ступенькам, и вторая скрипнула на весь зал. Зал добродушно засмеялся. Диана вручила ему цветы: три хризантемы в хрустящем целлофане. Он взял их двумя руками, как берут доску, которую страшно уронить. – Я, вообще-то, только стенды… – начал он. – Скромничает! – засмеялась Диана, и восемьдесят человек засмеялись вместе с ней. Михаил посмотрел на цветы, потом на зал и больше ничего не сказал. Принял. Ирина пере

В десять минут девятого Раиса Петровна залила термос. Чайник пришлось кипятить дважды. Термос был её собственный, трёхлитровый, с помпой. Она купила его давно, когда поняла, что чайник в рабочей комнате не успевает за утренней очередью. Кипятка хватало на двенадцать кружек. На общем столе лежал лист распределения работ на сегодня. В нём стояли одиннадцать фамилий: архивистов, двух девочек из читального зала, электрика и рабочего по зданию. Лукиной в листе не было, и Раиса не обижалась. Проверка проверкой, а коридоры сами себя не вымоют. Двенадцатую кружку она всегда считала своей. Пила её последней, у раковины, когда комната пустела. Кружка со сколом на ручке сохла там же, на сушилке, донышком вверх. Первым пришёл электрик. Постоял над термосом, как над незнакомым прибором. — Сколько жать-то? — Пока не польётся, — сказала Раиса и подвинула ему пакетики. К половине девятого набилась вся комната. Тамара Алексеевна, не снимая пальто, раскладывала по столу описи. Павел искал ручку, которая

Картонное солнце из новогоднего спектакля никак не лезло в коробку. Тамара Сергеевна сложила его пополам, потом ещё раз, и солнце треснуло по лучу. — Пианино тоже спишем, — сказал бригадир Игорь из зала, где мерил рулеткой стену. — Акт подписан. После ремонта сюда новое поставят, электрическое. Он постучал костяшками по чёрной крышке, как по капоту, и написал на боку мелом крестик. Тамара Сергеевна не ответила. В клубе ей оставалось разобрать три шкафа нот, два сундука костюмов и одну подсобку, где хранилось всё, что за сорок лет было жалко выбросить. Ключ от клуба был у неё с тех пор, как ушла на пенсию заведующая, а хор ветеранов собирался по средам. До конца октября надо было всё вынести. Второго ноября заходила бригада. Дверь хлопнула, и в зал вошёл Виктор Петрович. Он снял кепку, огляделся и остановился посредине, как будто пол под ним мог провалиться. — Тамара Сергеевна, — сказал он. — Можно вас на минуту. Она знала его всю жизнь, как в селе все знают всех: он чинил машины сначал

Антонина поняла всё по рукам сына на руле. Глеб держал руль слишком крепко, обеими руками, в десять и в два часа, как на экзамене по вождению. Так он держался за руль в детстве, когда врал. И говорил он тоже как в детстве, слишком бодро. — Мам, ну просто посмотрим, чисто посмотреть. Хороший пансионат, говорят. Бассейн там, занятия всякие. Может, тебе понравится, будешь иногда приезжать, как на отдых. Как на отдых. Антонина отвернулась к окну. За стеклом тянулись серые февральские поля. На заднем сиденье лежала её сумка. Большая, дорожная. Глеб сам вчера сказал: «Возьми вещи на всякий случай, вдруг захочешь остаться на денёк, посмотреть». На денёк не берут зимнее пальто, тёплые тапки, все таблетки и фотографию мужа в рамке. Фотографию она сунула в сумку машинально, в последний момент. Сергей смотрел с неё чуть прищурившись, как всегда щурился на ярком свету. Шесть лет, как его нет. Шесть лет она прожила одна в их квартире, и эти шесть лет, видимо, всех утомили. — Понравится, говоришь, —