ОДНОКЛАССНИЦА.

Зеркало в четвертом номере питерской «Астории» помнит слишком много. Пожалуй, даже слишком для того, чтобы оставаться просто куском посеребренного стекла в тяжелой, патинированной раме из карельской березы. Оно видело Шаляпина, видело уставшие глаза мхатовских старух, видело, как в девяносто седьмом в соседнем люксе плебс делил первые бандитские миллионы, запивая их паленой водкой АБСОЛЮТ .
Но вчера это зеркало затуманилось от совершенно другого дыхания.
Оля приехала первой. Когда я повернул тяжелую ручку, в номере уже царил тот самый правильный, густой полумрак, который бывает только в Петербурге, когда город за окном решает, утопиться ему в Неве прямо сейчас или подождать до утра. На столе исходила льдом серебряная чаша с дюжиной устриц, пахнущих диким морем, и томилась распечатанная бутылка ледяного МУМ . И, конечно, серебряная розетка с дольками лимона.
Я зашел и замер.
Боже мой, в пятьдесят семь лет наши женщины, если в них есть этот невытравливаемый стержень, умеют любить с каким-то остервенелым, финальным гедонизмом. Никакого провинциального ботокса, никакой суеты. На ней не было халата.
Оля стояла у окна в глухом, бескомпромиссном черном корсете, который утягивал её зрелое, тяжелое, породистое тело в безупречную скульптурную линию. Чулочный пояс, стрелки, уходящие в темноту подола, и нитка старого жемчуга, переброшенная через плечо прямо на обнаженную спину. Настоящая, хищная тигрица, которая вышла на свою последнюю, самую главную охоту.
Мы потеряли слишком много времени. Сорок лет после школы. Тридцать лет после того безумного раза в московском «Метрополе».
Я не стал тратить минуты на глупые прелюдии и светскую чепуху. Простолюдины пускай разговаривает разговоры и пьет кофе на Патриках. Я подошел сзади, перехватил её за талию и развернул. Но не к себе. Я развернул её лицом к этому огромному, монументальному зеркалу.
— Смотри, Оля, — прошептал я ей прямо в волосы, пахнущие дорогим парфюмом и шёлком. — Смотри на себя. Ты такой себя не видела никогда.
И это был ад. Настоящий, изысканный, элитарный ад для тех, кто понимает. Я видел только её спину — эту идеальную, напряженную линию позвоночника, стянутую шнуровкой, изгиб поясницы и мерцание жемчуга. А она смотрела в упор на собственное отражение. Вскрытая устрица капнула соком на паркет, хрусталь звенел в такт нашим движениям, а Оля не закрывала глаз. Она смотрела на себя — дикую, раскрепощенную, сорвавшую все маски приличий, жен и матерей семейства.
Потому что все мы любим прежде всего себя. И высший оргазм — это оргазм от осознания собственной подлинности и первобытной силы. В полумраке «Астории» Оля кончила трижды. Минимум трижды. Первый раз — от чистого визуального шока, увидев свою зрелую сексуальность без прикрас. Второй — от моих рук. Третий — от катарсиса, когда шнуровка корсета окончательно лопнула, освобождая её дикую, изголодавшуюся по настоящей жизни душу.
А потом, когда Питер за окном окончательно захлебнулся ночью, её прорвало. Она уткнулась мне в плечо и беззвучно, крупными слезами разрыдалась. Вывалила всю свою сложную, изломанную жизнь сильной женщины, которая просто устала быть королевой на людях. Я молча держал её за плечи, крутил в руке тяжелую серебряную ложечку и понимал.
Это и есть настоящий люкс.
Приехать на разных поездах, сорвать шёлк, заставить пятидесятисемилетнюю тигрицу трижды сойти с ума перед зеркалом, а потом вытирать её слезы батистовым платком. Тот самый люкс, который не купишь ни за какие деньги.
Наблюдаю. Наслаждаюсь. Те, кто понимает — поймут.
САША ЛОМАНОВ.