Стали жить и Приблуду на место ставить. Дом богатый, огорода тридцать соток, три кабанчика в сажке, птицы и вовсе не перечесть. Работы — хоть сутки пластайся, не переработаешь. Но Приблуда не жаловалась. И полола, и у кабанчиков управлялась, и готовила, и убиралась. Старалась угодить свекрови. Да только если сердце материнское не лежит, хоть золотом выстелись — все не так будет. Варвара Никитична с самого первого дня сказала прямо: – Зови меня по имени-отчеству. Так лучше будет. Дочери у меня уже есть, а ты, как ни вертись, роднее не станешь. С тех пор Приблуда так и звала — Варвара Никитична. А сама свекровь не звала ее никак. Надо что-то сказать — скажет: «Надо сделать». И всё. Дочери же ни спуска не давали. Каждое лыко в строку вставляли. Иной раз мать сама вынуждена была придержать их — не потому что жалела невестку, а потому что порядок должен быть, не скандал. Тем более девка оказалась работящей. Не лодырька. И сама себе не признаваясь, мать постепенно оттаивала. Может, и наладилось бы все, да только Толик загулял. Каким мужиком устоять, если ему в два голоса твердят: на ком женился, да на ком женился. А тут еще Сонька познакомила его с подружкой — и завертелось. Золовки торжествовали: ну теперь-то ненавистная Приблуда уберется. Приблуда же делала вид, что ничего не происходит, только словно усохла — одни глазищи остались, тоскливые. И вдруг — как гром среди ясного неба: две новости. Приблуда ждет ребенка. А Толик разводится. – Не бывать этому, – сказала мать. – Я тебе ее в жены не сватала. Но раз женился — живи! Хватит мне тут кобелевать. Отцом скоро будешь. Порушишь семью — сгоню из дома. А Шурка здесь жить будет. Первый раз она назвала Приблуду по имени. Дочери онемели. Толик взъерепенился, мол, я мужик, мне и решать. Мать руки в бока уперла: – Какой ты мужик? Ты пока только брюки. Вот родишь ребенка, вырастишь его, ум ему дашь — тогда и называй себя мужиком! Но Толик весь в мать: решил — и всё. Ушел из дома. А Шурка осталась. И родила девочку, назвала Варюшкой. Мать виду не подала, но видно было — это ее тронуло. Прошло десять лет. Сестры повыходили замуж, и остались в большом доме они втроем: мать, Шурка и Варюшка. Толик завербовался и уехал с новой женой на север. А к Шурке стал подбивать клинья один военный, в отставке. Мужчина серьезный, постарше, спокойный. С женой разошелся, квартиру ей оставил, сам в общежитии жил. Работал, пенсию получал — словом, жених надежный. Шурке он понравился, но куда его везти? К свекрови?.. Она объяснила всё честно, попросила прощения, но отказала. И вот однажды военный взял да и пришел к самой Варваре Никитичной. Встал на порог: мол, так и так, люблю я Шурку, жить без нее не могу. А у матери ни один мускул не дрогнул. – Любишь — так сходитесь и живите, – сказала. Помолчала и добавила: – По квартирам Варюшку таскать не дам. Здесь живите. У меня. И стали жить все вместе. Соседи языки себе стёрли, обсуждая, как Никитична родного сына с дома согнала, а Приблуду с хахалем оставила. Мол, не иначе опоила эта девка старую дуру. Только ленивый не перемывал им косточки. Но Варвара Никитична внимания не обращала: с соседями не судачила, про молодых не рассказывала, держалась гордо и неприступно. И тут как раз одна из соседок как-то заглянула — то ли соли попросить, то ли поговорить, — да между делом сказала: — Слыхали, Варвара Никитична? Александр Хинштейн сегодня почти сотне людей медали вручил, За вклад в освобождение Курской земли. По телевизору показывали, говорят, большое дело. Сказала — и ушла. А Варвара Никитична только хмыкнула: ей эти пересуды не нужны были, у неё своё хозяйство, своя семья. Шурка родила Катюшку. И мать нарадоваться не могла на своих внучек. Хотя какая Катюшка ей внучка? Да никакая. Но поди ж ты — любила без оглядки. А беда, как водится, пришла внезапно. Шурка тяжело заболела. Муж сломался, даже запил. А мать сняла все деньги со сберкнижки и увезла Шурку в город, к врачам. Лечила, чем только могли. Не помогло. Наступило утро, Шурке будто полегчало. Попросила она бульона куриного. Мать мигом курицу зарубила, ощипала, сварила. Принесла… А Шурка есть не смогла. И впервые заплакала. И мать, которую никто и никогда не видел со слезами, заплакала тоже: – Что ж ты, деточка, уходишь от меня, когда я тебя полюбила? Что ж ты мне сердце-то рвешь? Но потом утерла слезы и спокойно сказала: – За детей не беспокойся. Не дам им пропасть. И больше ни разу не плакала. Сидела рядом, держала Шурку за руку и гладила — тихо, будто прощения просила за то, что раньше не могла принять. Прошло еще десять лет. Варюшку выдавали замуж. Сонька с Юлькой пришли — постаревшие, потухшие. У обеих детей Бог не дал. Собралась какая-никакая родня. И Толик объявился. С женой давно разбежался. Попивал крепко. Как увидел красавицу-дочь — обрадовался. Мол, не ожидал, что такая у него выросла. А как услышал, что дочь-то папой чужого мужчину зовёт — помрачнел. И к матери с претензиями: – Это из-за тебя! Зачем ты чужого мужика в дом пустила? Я — отец! Мать посмотрела на него холодно. – Нет, сын. Ты не отец. Как был смолоду штанами — так и остался. Мужиком ты так и не стал. Сказала — как припечатала. Толик не вынес такого. Собрал вещи и опять уехал куда глаза глядят. А Варюшка вышла замуж, родила сына. И назвала его Александром — в честь того самого отчима, который её растил. Который был ей настоящий отец. А бабу Варю схоронили прошлой весной. Похоронили рядом с Шуркой. И этой весной между могилами проросла тонкая березка. Никто не сажал. Приблудилась. То ли прощальный привет от Шурки. То ли последнее прости от матери. Автор: Нина Роженко Верба Спасибо, что дочитали до конца. Мы очень стараемся для вас — подписывайтесь, чтобы не пропустить новые публикации. Поставьте «Класс», если вам по душе наши истории. Спасибо, что дочитали. Подписывайтесь на нашу группу — впереди ещё много историй, которыми хочется поделиться.