Глава 10

Вернувшись в душную, неприветливую квартиру тёти Риммы, Венера обнаружила на кухне мать, пытавшуюся приготовить завтрак. Она стояла у закопчённой плиты, пытаясь зажечь конфорку, но спички то ломались в её дрожащих пальцах, то с шипением гасли, не успев коснуться сизой струйки газа. Всё валилось у женщины из рук.
Венера смотрела на мать, и внутри у неё что-то неприятно ёкнуло. Ярость и горькие упрёки, клокотавшие в душе ещё полчаса назад, вдруг улетучились. Только сейчас, глядя на эти беспомощные, растерянные руки, Венера вспомнила, через какой ад прошла её мать.
Марина всю жизнь прожила за широкой каменной спиной — муж решал, муж обеспечивал, муж защищал от любых сквозняков внешнего мира. Сама она и шагу не ступала без оглядки. И вдруг — разом всё рухнуло. Ни дома, ни мужа, ни привычного сытого уклада. Только чужой, ощетинившийся город и взрослая дочь, которая вела себя как обиженный ребёнок, требующий от матери невозможного.
Столько диких потрясений за считанные дни, а тут ещё родная кровиночка набросилась, обвинила во всех грехах… Не мудрено, что у бедной женщины подкосились ноги. Сердце ведь не железное.
Венера тихо подошла сзади. Не говоря ни слова, она осторожно забрала из холодных материнских пальцев коробок, отложила его в сторону и крепко, изо всех сил обняла Марину за худые плечи. Иногда такие объятия лечат лучше любых мудрых речей.
Марина вздрогнула, замерла на секунду, а затем бессильно прислонилась к дочери, уткнувшись носом в её свитер.
— Прости меня, дочка… — едва слышно прошептала она пересохшими, побелевшими губами. — Господи, прости меня, если сможешь…
— Не надо, мам, — мягко ответила Венера, неторопливо поглаживая её по спутанным, поредевшим волосам. — У каждого из нас своя правда. И я в чём-то тебя понимаю. Хватит плакать. Давай лучше вместе приготовим завтрак.
На кухонных полках у тёти Риммы гулял ветер. Нашлись только яйца в помятом лотке, начатая пачка крупной соли да несколько зачерствевших ломтей чёрного хлеба. Но женщины взялись за дело дружно. Венера пожарила яичницу, а Марина сполоснула старый щербатый чайник и нашла жестяную банку с грузинским чаем.
Когда яичница легла на тарелки, а в кружках задымился крепкий чай, щедро сдобренный сахаром, женщинам показалось, что ничего вкуснее в мире они не пробовали. После нескольких дней полуголодной тревоги, эта простая горячая еда казалась царским пиром. А главное — они ели в тишине. Не надо было оглядываться на каждый шорох, вздрагивать и ждать беды. Они были в безопасности.
После завтрака настал черёд большой стирки и мытья. Старая чугунная ванна Риммы со ржавыми потёками показалась им райским источником. Смыв с себя дорожную грязь, женщины принялись за комнату.
Римма выделила им дальнюю спальню, где, судя по вековому слою пыли, давно никто не спал. Тётка превратила её в склад нужных и ненужных вещей: вдоль стен высились башни из картонных коробок, старых подшивок журналов, мотков шерсти и вышедших из моды вещей.
Марина с Венерой дружно взялись за расчистку. Риммино добро они аккуратно стащили в один угол, освободив старый, дореволюционного вида диван с высокими валиками. Повозившись с тугим замком, они с громким лязгом разложили скрипучее нутро великана и постелили чистое, пахнущее мылом бельё.
Сев на край дивана, мать и дочь переглянулись. В это верилось с трудом: следующую ночь они будут спать как нормальные люди. Вытянувшись во весь рост, на мягкой простыне, укрывшись тёплым одеялом, и никто не постучит сапогом в их дверь.
Около семи вечера в замке сердито провернулся ключ, и в квартиру ввалилась сама хозяйка. Римма шумно сбросила стоптанные сапоги, шумно выдохнула и победоносно потрясла плетёной авоськой. Как и обещала, принесла добычу: мелкую картошку в комьях сухой земли, плотно завёрнутую в синеватый целлофан селёдку, кирпичик чёрного хлеба и пузатую бутылку дешёвой «беленькой» с криво наклеенной этикеткой.
— Живые? Ну и ладно! — зычно гаркнула хозяйка. — Чистите картоху, бабы, отваривать будем!
Вскоре картошка весело булькала в эмалированной кастрюле, наполняя квартиру уютным паром. Селёдку Римма мастерски разделала прямо на газетке за две минуты, посыпав толстыми полукольцами едкого лука. Когда картошка рассыпалась по тарелкам блестящими крахмальными боками, Римма позвала гостей к столу.
Хозяйка дома уселась у самого окна, с наслаждением сдёрнула с натруженных ног шерстяные носки и энергично почесала крепкие, загрубевшие на ветру руки. Не теряя времени даром, она зубами сдёрнула крышку с водочной бутылки и уверенной рукой плеснула прозрачную жидкость в три гранёные стопки.
— Ты что, Риммусь, я не пью! — Марина испуганно выставила вперёд обе ладони, будто защищаясь от удара. — И дочка моя не пьёт! Ни капли!
Римма замерла с бутылкой в руке, насмешливо прищурилась и смерила сестру долгим взглядом.
— Да-а, мозги вам там, конечно, хорошо прочистили! — хмыкнула она, в голосе её сквозила неприкрытая ирония. — Святые прямо из рая спустились!
Не дожидаясь компании, Римма лихо опрокинула стопку себе в рот, крякнула, шумно выдохнула в кулак и даже не потянулась за селёдкой.
— Да нет, почему… и там люди выпивают… по поводу, — стушевалась Марина, пряча глаза под суровым взглядом сестры.
— А у нас тут что ни день, то повод, — криво ухмыльнулась Римма, подцепив вилкой луковицу. — Как пришёл к власти этот, чтоб его черти на сковороде вертели, с пятном-то своим, так и пошло всё под откос. Сначала все довольные ходили, рот до ушей. Это же надо! Гласность! Говорить можно всё, что хочешь! Свобода, мать её перемать!
Римма стукнула вилкой по столу:
— А потом-то поняли, дурачьё, голодным ртом что ни говори, всё не так прекрасно получается. Воздухом сыт не будешь. Потом завод мой встал намертво. Станки стоят, зарплаты — шиш с маслом, хоть волком вой. Вот я на рынок и подалась, в мороз и слякоть на ящиках стоять. А вот на рынке, что ни говори, жизнь пошла! А что ещё людям делать, когда кругом одна брехня, а жрать охота? В магазинах, главное, погляди — всё появилось, а купить-то не на что! Глазом сыт, да брюхо пусто. Ох, и тяжёлые времена пошли нынче, сестра. Ну да ладно. Хорошо хоть, мои оболтусы выросли, сами как-то крутятся, копейку имеют. А себя я как-нибудь прокормлю. Мне много не надо.
Римма окинула хозяйским взглядом стол, хмыкнула и без лишних церемоний сгребла вторую стопку — ту самую, что предназначалась для Венеры. Опрокинула её в себя с таким невозмутимым видом, будто это был берёзовый сок, и только шумно втянула ноздрями кухонный воздух.
— А вы чего сидите, глаза вылупили? — бросила она, с хрустом разламывая вилкой картофелину. — Кушайте давайте, пока тётя Римма добрая. Грех харчами раскидываться, когда на дворе такое творится. Только сразу предупреждаю, на берегу договариваемся: завтра я вам жрачку покупать не буду. Не на что уже, карманы не резиновые. Так что завтра сами, дорогуши, ножками по магазинам, кошелёчками наружу.
Марина судорожно сжала под столом колени. Её взгляд заметался по клеёнке, испещрённой порезами от ножа.
— Тут такое дело… — тихо, почти шёпотом начала она. — Римм, у нас сейчас с деньгами совсем туго… Считай, вообще ничего не осталось. Всё там бросили, на дорогу последние копейки спустили.
— Ну-у-у, началось! — Римма с размаху бросила вилку на стол и с наслаждением вытерла лоснящиеся от селёдочного жира пальцы о засаленное кухонное полотенце. — Приютила, называется, на свою голову! А теперь ещё и корми вас за свой счёт? Нет, дорогуши, так дело не пойдёт. Это вы у себя там на югах привыкли на шее сидеть и бездельничать — вам Москва всё равно денег подкинет, на дотации расщедрится. А у нас тут не курорт. У нас люди с утра до ночи горбатятся, чтобы хоть какую-то копейку на хлеб наскрести!
— Римм, да мы всё понимаем, — попыталась оправдаться Марина. — И вовсе мы никакие не бездельницы. Но просто то, что там творилось в последнее время…
— А что там творилось? — Римма скривила губы в презрительной гримасе. — Солнце жарило, виноград рос?
— Ты что, совсем новости не смотришь?
— Не-а, не смотрю. В гробу я их видела, эти новости.
— И то, что там люди друг друга убивают… тоже не знаешь? — глухо спросила Марина, подняв на сестру полные ужаса глаза.
Римма медленно привстала со своего табурета, тяжело облокотилась обеими руками на облезлый стол и придвинула своё широкое, обветренное лицо вплотную к Марине.
— Да мне, если честно, плевать на них! — отчеканила она, глядя прямо в глаза сестре. — Вот с высокой колокольни плевать! У нас тут своих проблем выше крыши. Бандиты средь бела дня людей стреляют, предприятия банкротят, жрать нечего, пенсионеры по помойкам шарят. Мне до чужой беды дела нет, когда своя шкура горит.
— Поверь, сестра, — Марина умоляюще сложила руки на груди. — Ваши проблемы — ничто, пока вы здесь живёте мирно! У вас крыши над головой не горят, снаряды по ночам во двор не прилетают. Вы просто не знаете, что такое настоящее горе, потому что война к вам в окна ещё не заглядывала!
— Знаешь что, сеструха, — ядовито прищурилась Римма. — Да пусть они все там перестреляют и поубивают друг друга! Мне-то что с того?
— А мы?! Там же живут такие, как мы!
— А вот нечего было переться туда! Я тебе ещё тогда говорила: «Маринка, сиди дома, не ищи приключений на свою задницу». А ты попёрлась! Захотелось красивой жизни? Персиков захотелось? Вот теперь и жрите свои персики.
Марина застыла, словно её огрели поленом. Она опустила голову, ссутулилась ещё больше и замолчала. Ей нечего было противопоставить этой озлобленной уверенности.
И тут тишину маленькой кухни разрезал звонкий, дрожащий от негодования голос:
— Жестокая вы, тётя Римма!
Римма от неожиданности даже рот приоткрыла. Медленно повернула голову в сторону племянницы, которая до этого момента сидела тише воды.
— О-па, нате! Голос подала! — Римма всплеснула руками и расхохоталась. — Прорезался голосок! Ты кто вообще такая, чтобы тут вякать и меня судить?
— Я – человек! – Венера резко вскочила со стула.
Шаткий̆ табурет с металлическим грохотом отлетел назад, ударившись о батарею. Девушка стояла, сжав кулаки, её щёки пылали румянцем, а глаза горели яростным огнём.
— Но только я, в отличие от вас, не желаю смерти другим людям! Ни чужим, ни своим! А знаете, почему? Потому что я видела её, эту смерть! Я видела, как она приходит средь бела дня, без спроса! Я видела соседей, потерявших своих детей, видела стариков у сгоревших домов! И эти люди, потеряв всё до последней нитки, делились с нами коркой хлеба и оставались людьми! В отличие от вас… Сытых, злых и бессердечных!
На кухне повисла мёртвая, звенящая пауза.
Римма тяжело, исподлобья посмотрела на девушку налитыми кровью глазами. Желваки на её скулах заходили ходуном. Не проронив ни звука, она потянулась к столу, налила себе очередную стопку, запрокинула её в глотку одним махом, даже не поморщившись, и с хрустом впилась зубами в солёный огурец.
— Вот как, значит?.. — прошипела она сквозь зубы. — Ну так слушай сюда, святоша. Завтра же собираете свои манатки и съезжаете отсюда к чёртовой матери! На все четыре стороны! И мне глубоко плевать, есть ли у вас деньги, есть ли куда идти! Мне вообще на всё плевать! Плевать! Плевать!
С каждым выкриком Римма со всей дури лупила тяжелым кулаком по кухонному столу так, что подпрыгивали тарелки и жалобно звенела сиротливая бутылка.
Резко развернувшись, женщина зашаркала тапками вон из кухни. В коридоре с грохотом захлопнулась дверь её комнаты. На заляпанной клеёнке осталась стоять недопитая водка, холодная картошка и истерзанная, выпотрошенная тушка селёдки на клочке старой газеты.
На кухне стало невыносимо тихо. Марина медленно подняла голову и посмотрела на дочь. В её расширенных от ужаса глазах застыл немой, раздирающий душу вопрос: «Господи, что ты наделала?.. Куда же мы теперь пойдём?..».