Глава 9

Марина и Венера стояли на лестничной площадке перед старой дерматиновой дверью, из которой сиротливо торчали клочья пожелтевшего от времени поролона. Краска на косяках облупилась, обнажая потемневшее, трухлявое дерево.
Марина задержала дыхание. За этой дверью прошло её детство. Сбитые коленки, запах маминых пирогов с повидлом и скрип рассохшихся половиц. Теперь здесь единолично хозяйничала Римма. Жизнь у сестры сложилась так себе, на троечку с минусом: пара скоротечных и бестолковых браков, от которых остались лишь обиды да дети, уже взрослые, разлетевшиеся кто куда и забывшие дорогу в родительское гнездо.
Римма осталась совсем одна в трёхкомнатной родительской квартире. Марина в своё время даже заикаться не стала о своей законной доле — просто махнула рукой, уверенная, что её счастье с Сергеем будет вечным. Разве могла она тогда подумать, что судьба сделает такой дикий кульбит и вернёт её обратно? Без вещей, без дома, возможно — навсегда.
Марина занесла палец над круглой пластмассовой кнопкой звонка и замерла.
Она всё-таки нажала. Раздался лишь глухой механический щелчок. Звонок был мёртв. Марина невольно скривила губы в горькой усмешке. При отце такое безобразие и представить было нельзя: у бати всё работало как кремлёвские куранты. А мать вечно цыкала на них с Риммой: «Нечего трезвонить почем зря! Механизм расшатаете, беречь вещи надо!» Мать была такая — тряслась над каждой табуреткой.
Венера заметила, как мама втянула голову в плечи.
— Ну же, мам, чего ты застыла? — нетерпеливо шепнула девочка, подталкивая её локтем. — Это же твоя родная сестра!
— Сестра… — с ядовитой ухмылкой повторила Марина.
В том-то и беда, что сестра. За долгие годы отчуждения Римма превратилась для Марины в самое страшное существо на свете. Честно говоря, если бы у неё был выбор, она пошла бы на поклон к самому чёрту с рогами, лишь бы не стоять вот так на этом облезлом коврике. Но время вымело из её жизни всё подчистую. Старые подруги разъехались, соседи сгинули, контакты растерялись. Во всём этом чужом, равнодушном городе осталась только одна родная душа. И это была Римма.
Марина выдохнула и, наконец, постучала. Сначала робко, одними костяшками пальцев, словно надеясь, что дома никого нет и можно будет с чистой совестью уйти ночевать на вокзал.
— Да кто так стучит-то? — фыркнула Венера и, решительно отодвинув мать, забарабанила в дверь кулаком – громко, гулко, на весь подъезд.
В глубине квартиры послышалось шуршание. Зашаркали стоптанные тапочки, скрипнула половица. Глазка в этой двери отродясь не водилось. Зато была массивная железная цепочка, намертво вбитая в стену ещё отцом. Замок щелкнул, и дверь приоткрылась ровно на ширину этой самой цепочки — сантиметров на десять.
В тёмном проёме показалось лицо. Время не пощадило Римму: тяжёлые веки, глубокие складки у рта, завивка из дешёвой парикмахерской, тронутая сединой. На лице застыло привычное выражение недовольства всем белым светом. Но стоило её взгляду упасть на Марину, как зрачки расширились. На сотую долю секунды — едва уловимое мгновение — на лице Риммы промелькнуло нечто тёплое, почти детское, похожее на ошарашенную радость. Но она тут же спохватилась, задвинула эту слабость куда-то вглубь и натянула привычную каменную маску ледяного презрения.
— Зачем приехала? — глухо, без интонации спросила Римма.
Ни тебе «здравствуй», ни «сколько лет, сколько зим». Венера сжалась, моментально поняв: сказки про добрую тётушку, которая напоит чаем с вареньем, отменяются. Эта женщина их не просто не ждала – она их на дух не переносила.
— Привет, Риммусь… А я вот, к тебе, — выдавила Марина, изо всех сил стараясь придать голосу мягкость.
— Да вижу я, что ко мне, не к соседям же, — скривилась Римма, даже не взглянув на притихшую племянницу. — Зачем, спрашиваю? Чего тебе надо?
Марина замялась, глядя на ржавые звенья цепочки.
— А может ты… сначала впустишь? — тихо, почти умоляюще произнесла она. — С дороги мы, Римм. С ног валимся. Впусти, а я тебе всё расскажу.
Римма недовольно пробубнила себе что-то под нос, но всё-таки с лязгом сдёрнула ржавую цепочку и распахнула дверь шире:
— Заходите уже, чего сквозняк устраивать.
Гостьи робко переступили порог и замерли в тесной прихожей, словно нашкодившие школьницы перед кабинетом завуча. Сделать шаг дальше никто из них не решался.
Марина затаила дыхание, медленно оглядываясь по сторонам. Перед глазами вихрем пронеслись детские годы. Казалось, за тридцать лет здесь не сдвинулась с места ни одна пылинка: всё та же вешалка из оленьих рогов, у которой не хватало одного отростка, то же трюмо с мутным зеркалом в крапинку, те же выцветшие обои в унылый геометрический ромбик. Только всё это словно усохло, скукожилось и поблёкло от времени. В детстве потолки казались Марине бесконечно высокими, а коридор — целым проспектом для гонок на самокате из доски с подшипниками. Сейчас же квартира предстала приземистой, тесной и какой-то затхлой коробкой, где катастрофически не хватало воздуха.
— Ну и чего вы встали столбами? Проходите на кухню! — резкий голос сестры безжалостно выдернул Марину из сладкого тумана ностальгии.
Они поспешно стянули пыльную обувь, поставили свои сумки в угол у обувницы и прошли по узкому коридору.
На кухне Марину настигло второе потрясение. Если коридор просто состарился, то кухня пала жертвой перед беспощадным бытом. При покойной матери это место сияло: белоснежные занавесочки с мережкой, начищенный до ослепительного блеска медный чайник, уютный запах сдобной выпечки и укропа. Теперь же от прежнего уюта не осталось и следа. Газовая плита заросла вековым нагаром, вокруг конфорок застыли бурые кляксы старого супа, а клеёнка на столе была липкой, в желтоватых подтёках и с прожжёнными дырами. По стенам висел жирный, въевшийся налёт копоти, перемешанной с пылью. Это была та самая кухня, где пропадало всякое желание не то что садиться обедать, а даже просто прикасаться руками к поверхностям.
Поэтому, когда Римма не предложила гостям с дороги чаю, ни Марина, ни Венера ни капли не расстроились — скорее, облегчённо выдохнули.
Сама хозяйка металась по кухне, как заведённая юла. На лице её читалась крайняя степень нервозности: она то хватала с подоконника расчёску, то совала в дерматиновую сумку пузатую связку ключей, то судорожно подкрашивала губы огрызком морковной помады. Было очевидно — она торопится уйти.
— Давайте так, — Римма на секунду замерла посреди кухни и тяжело вздохнула, уперев руки в бока. — Времени у меня в обрез. Говорите по существу. Зачем приехали? Где остановились?
— Римм, а ты… уходишь куда-то? На смену? На завод? — осторожно поинтересовалась Марина.
Римма издала короткий ехидный смешок и скривила губы:
— Представь себе, милочка, ухожу! Нормальные люди в нашем возрасте вообще-то работают, если ты не в курсе. Это ты привыкла за своим ненаглядным, как сыр в масле кататься, да на печи сидеть. А мне крутиться надо. И какой к лешему завод? Завод наш обанкротили и на металлолом распилили. Ты что, вообще новостями родного города не интересуешься?
— Да откуда ж мне знать-то, Римм… — виновато опустила плечи Марина. — А где ж ты теперь работаешь, раз завода нет?
— В торговлю подалась. Жить-то на что-то надо.
— В торговлю? Ну, это же хорошо! Торговля — дело прибыльное по нынешним временам.
— Прибыльное — это если ты хозяин, — фыркнула Римма, закинув сумку кошелёк. — А я наёмным продавцом на точке стою. У Ахмеда. Помнишь такого? В соседнем доме на первом этаже жил, сопливым ещё бегал.
— Помню, конечно! Он ещё совсем плохо говорил, через слово заикался…
— Так он и сейчас ни черта не говорит толком, разве что маты. Зато платит вовремя и копейку лишнюю не высчитывает. Не то что эти бандиты с вещевых контейнеров на вокзале, чтоб им пусто было! Я с ними один сезон отпахала — до сих пор давление скачет.
— А чем торгуете хоть?
— Да ерундой всякой. Шмотками, халатами, носками, тапками… Короче, барахлом, — Римма вдруг замолчала, прищурилась и смерила Марину подозрительным, буравящим взглядом снизу доверху. — Слушай, а ты чего это… одна? Без этого своего явилась? Где благоверный-то твой, ненаглядный?
Марина отвела взгляд и тихо выдавила:
— Сергей? Да мы… мы с ним того. Разбежались. Давно уже вместе не живём.
Венера, стоявшая у дверного косяка, аж поперхнулась воздухом. Глаза девочки распахнулись так широко, что, казалось, вот-вот выпадут. Она ошарашенно уставилась на мать. Как?! Как мама может стоять вот здесь и так нагло, безбожно врать про её отца?! Венера сжала кулаки, язык так и чесался выпалить: «Мама, ты с ума сошла?! Зачем ты врёшь?!» — и только тяжёлый, предостерегающий взгляд матери, брошенный украдкой, заставил девочку прикусить губу.
А Римма, услыхав про расставание, преобразилась прямо на глазах. Куда только делась её кислая мина! С лица мигом слетела настороженность, а в глазах зажёгся торжествующий огонёк. Чужая беда подействовала на неё лучше любого успокоительного. Ещё бы — столько лет завидовать «идеальному» браку сестрицы, а тут такой финал!
— Ой, да ты что? Разбежались всё-таки? — протянула она с плохо скрываемым злорадным сочувствием и всплеснула руками. — А я ведь матери покойной ещё двадцать лет назад говорила: не пара он тебе, не пара! Ну да ладно, чего уж теперь прошлое ворошить… Вы тут не стесняйтесь, располагайтесь пока, чувствуйте себя как дома!
Она деловито замахала руками в сторону облезлого гарнитура:
— Вот чайник, вон там на полке кастрюля, сковородка чугунная в духовке спрятана. В холодильнике десяток яиц лежит — пожарьте, не помирать же с голоду с дороги. А я вечером со смены приду, картошечки отварю, селёдочки пряного посола прихвачу. Банку огурчиков малосольных откроем из кладовки. Посидим по-семейному! Отметим!
На этой неожиданно мажорной ноте Римма накинула на плечи потрёпанную ветровку, щёлкнула замком на сумке и выпорхнула за дверь, оставив гостей в растерянности посреди чужого неустроенного быта.
Замок в двери сухо лязгнул. На кухне повисла тишина, прерываемая лишь мерным капаньем воды из неисправного крана.
Венера медленно повернулась к матери. Лицо девочки пылало:
— Мам, ты зачем ей соврала? Зачем сказала про папу такое?
— Венер… — Марина устало прислонилась к кухонному косяку и потёрла виски. — Ты… ты всё равно не поймёшь.
— А ты попробуй, объясни! — с вызовом бросила дочь, скрестив руки на груди.
— Да пойми ты, твоя тётя… она с самой нашей свадьбы папу твоего на дух не переносит, — тихо выдохнула Марина, глядя в пол. — Всегда считала его выскочкой, чужаком.
— А мне плевать, любит она его или нет! — в голосе девушки зазвенели злые нотки. — Какое ей вообще дело? Ты зачем так нагло врёшь в глаза?
— А затем, милая моя! Затем, что скажи я ей правду — она нас даже за порог бы не пустила! Выставила бы обратно на улицу, и ночевали бы мы с тобой сегодня на вокзальной лавке вместе с бомжами. Тебе так больше нравится?
— Ладно, допустим, — упрямо сжала губы Венера. — Поняла я твой план. Только одного не понимаю: что ты ей скажешь, когда папа сюда приедет? Да ещё и с бабушкой Ниной! Что ты Римме выдашь?
Марина замерла. Она подошла к дочери, осторожно взяла её за худенькие, напряжённые плечи и заглянула прямо в глаза.
— Доченька… Милая моя. Ты правда… ты правда всё ещё веришь, что твой папка выберется из этого ада?
Венера вздрогнула. Она яростно дёрнулась, вырываясь из материнских рук:
— Как же быстро ты похоронила его, мама! Как легко ты сдалась! — из глаз девочки брызнули слёзы, и она яростно размазала их рукавом по щекам. — Это предательство, слышишь?! Самое настоящее предательство! И я тебе этого… никогда не прощу! Слышишь? Никогда!
Марина ничего не ответила. Только опустила голову.
— А я верю! — кричала Венера, срывая голос. — Слышишь, верю! Я жду папу каждую секунду! И если он сам не приедет… если не сможет выбраться — я сама туда поеду! Пешком пойду, на попутках доберусь, но найду его!
— Я тебя не пущу! Никуда ты не поедешь, дура! — Марина в отчаянии топнула ногой.
— А я тебя спрашивать не буду! — крикнула Венера прямо ей в лицо.
Развернувшись, девочка выскочила в коридор, рывком распахнула входную дверь и выбежала на лестничную площадку.
Она бежала вниз через две ступеньки, не чувствуя под собой ног. Прочь из этого душного, провонявшего старьём дома, подальше от материнских похоронных глаз. Толкнув тяжёлую подъездную дверь, Венера вырвалась на улицу.
Холодный ветер ударил в мокрое от слёз лицо. Девушка остановилась посреди серого двора, тяжело дыша и глядя в мутное небо. Ей нужно было продышаться. Нужно было побыть одной и переварить этот кошмар. Пусть мать уже мысленно поставила на отце крест, пусть придумывает любые трусливые сказки для своей злорадной сестры. Венера не сдастся. Отец знает город, знает улицу и номер дома. Он обязательно выкарабкается из того пекла, найдёт их и постучит в эту дурацкую дверь. Обязательно. Во что бы то ни стало.