Пошел однажды за хлебом, а на обратном пути поскользнулся и упал, сильно подвернув ногу. На беду, никого рядом не было, а сам встать не смог, было очень больно, да и сказалась слабость от недоедания. Просидел на мокром снегу под пронизывающим до костей ветром больше двух часов, пока не заметила его проходившая мимо женщина и не помогла добраться до дома. Ночью у него поднялась температура, начался жуткий кашель. А через четыре дня Михаила Ильича не стало.
- Зинаидочка Епифановна, а тебе кипяточку принесла, - ближе к вечеру раздался из прихожей голос Анны Федоровны, соседки по этажу.
Вскоре она заглянула в кабинет. Анне Федоровне было около пятидесяти лет, но голод и лишения прибавили ей еще лет двадцать. Высокая, истощенная женщина выглядела почти старухой. Ее муж, как и Михаил Ильич был научным сотрудником в НИИ, от которого они и получили квартиры в этом доме, но имея офицерское звание он сразу после начала войны получил повестку и ушел воевать. Анна Федоровна помнила наизусть все его письма и иногда, долгими тяжелыми вечерами, в сотый раз рассказывала их соседке. Часто и Ванечка Старостин приходил послушать. Ванечка жил в соседнем подъезде. Отец его умер еще до блокады, а маму мальчик похоронил весной сорок второго. Так и остался один. Ване предлагали эвакуироваться, но он не захотел. Насильно его не повезли, все же парню тогда уже четырнадцать лет исполнилось, да и работал он, за любое дело брался почище взрослых. Когда в их доме почти не осталось жильцов, кто эвакуировался с институтом, кто умер от болезни или голода, паренек прибился к соседкам, которых давно знал. Анну Федоровну как подругу своей мамы, а Зинаиду Епифановну потому что частенько заходил к Михаилу Ильичу за научными книгами или просто поговорить о химии, ей парень увлекался с малых лет.
- Аннушка, что-то совсем плохо мне сегодня, - тихо сказала хозяйка квартиры, едва шевеля белыми пересохшими губами. – Встать не смогла, сил нет, голова шумит, глаза не видят. Наверно, скоро к Мишеньке отойду, видела его сегодня, то ли во сне, то ли в бреду. Зовет, ждет меня, мой хороший.
- Да, Епифановна, видно пришло твое время, - в усталых глазах гостьи блеснула слезинка. – Там и моя очередь подойдет. Чувствую, не дотяну я до Победы, с каждым днем сил все меньше и меньше.
- А ведь, Аннушка, помирать–то совсем не хочется, - старушка хотела что-то еще сказать, но не осилила и закрыла глаза.
Анна Федоровна уж было подумала, что соседка больше не дышит, но Зинаида Епифановна вдруг прошептала:
- Сахарку вот хочется.
- Что? – гостья поставила кружку с кипятком на стол, наклонилась над хозяйкой и еще раз переспросила: - Чего хочется?
- Сахарку, милая, - Зинаида Епифановна приоткрыла морщинистые веки и еле заметно улыбнулась: - вот такое глупое желание. Смех да и только, - и она опять затихла.
- Погодь умирать, Зинаидочка Епифановна, я сейчас вернусь, - торопливо проговорила Анна Федоровна, поспешно пошла к двери, но на пороге обернулась и настойчиво повторила: - Потерпи, не умирай.
Вернулась женщина через несколько минут. В руке она держала граненый стакан, на четверть наполненный сахарным песком. Аннушка присела на кровать рядом с хозяйкой и высыпала драгоценное содержимое стакана себе на ладошку. Взяв дрожащими пальцами несколько крупинок вложила их в рот Зинаиды Епифановны. Старушка пошевелила губами, потом причмокнула, распробовав сладость и распахнула глаза, в которых мелькнул слабый огонек удивления и радости. Анна Федоровна щепотку за щепоткой клала сахар в рот хозяйки квартиры, а та, тихо покряхтывая от удовольствия, медленно его смаковала.
- Откуда у тебя такое богатство? – наконец спросила она у подруги.
- Помнишь, нам на Новый год в пайке немного сахару давали? – объяснила женщина. - Я тогда не стала его есть, вот как чувствовала, спрятала подальше, для особого случая. Вот и настал он, жаль только, что не радостный оказался, - она высыпала последние крупинки в рот соседке, дала ей попить еще не успевшей остыть воды и тщательно облизала свою ладошку.
Зинаида Епифановна с трудом сделала пару глотков и затихла, то ли уснув, то ли потеряв сознание. Аннушка постояла у ее кровати с сомнением глядя на холодную буржуйку, потом все же решила растопить ее. Если уж помрет соседка, так хоть не от холода. Когда в комнате стало немного теплее, женщина, прощаясь, дотронулась кончиками пальцев до волос соседки, вздохнула тяжело и тихонько ушла.
Ночь выдалась очень неспокойной. Фашисты бомбили город несколько часов, почти до утра. Анна Федоровна, так и не сумев уснуть, решила зайти к подруге. Понимая, что в живых она ее, скорее всего не застанет, осторожно приоткрыла входную дверь и заглянула в кабинет. Каково же было ее удивление, когда она увидела Зинаиду Епифановну сидящей на кровати с кружкой кипятка в руках. Рядом гудела недавно разожженная буржуйка, от которой шло приятное тепло.
- Аннушка, спасительница ты моя, - с усталой, но все же улыбкой, тихо воскликнула хозяйка квартиры, - я сегодня так хорошо спала. Мне даже что-то приятное снилось. А проснулась, вот, встала, сил хватило даже печку растопить. Похоже, откладывается моя смертушка. Все твой сахарок, спас он меня, голубчик. Или зря я его съела? Ты уж прости, может, и так бы обошлось? – она виновато опустила глаза, а Анна Федоровна всплеснула руками и бросилась обнимать подругу:
- Чего ты... извиняешься! Живи, родная, живи! Может, и правда это мой песок тебя на ноги-то и поставил. Полезный он, сладкий.
Женщины дружно всхлипнули, но поплакать не успели, в комнату забежал Ванечка:
- Как вы тут, все нормально? – тревожно спросил мальчик, выдохнул с облегчением, увидев соседок живыми, но заметив на их глазах слезы тут же сделал строгое лицо: - А ну отставить реветь! Завтра Восьмое марта, праздновать будем. Правда, не знаю чем, но что-нибудь обязательно придумаем. Все, я на работу, вечером забегу, принесу дров.
Паренек убежал, а женщины с улыбками посмотрели ему вслед. Через несколько минут Анна Федоровна заторопилась идти получать на обеих пайки хлеба, а Зинаида Епифановна прилегла, все же слабость давала о себе знать. Но только она пригрелась, закутавшись в одеяла, как раздался громкий стук в дверь. Женщина испуганно вздрогнула, давно к ней никто не заходил, а это был явно кто-то чужой. Ступ настойчиво повторился. Зинаида Епифановна медленно встала с постели и, шаркая подкашивающимися ногами, вышла в прихожую. Взялась за ручку двери, немного помедлила, потом решительно ее распахнула. На пороге стоял военный летчик с вещмешком в руках. Лицо мужчины было с одной стороны обожжено, с другой пересечено шрамом. Голубые, очень светлые глаза смотрели тяжело, с глубокой, казалось невыносимой печалью.
- Вам кого? – дрогнувшим голосом спросила хозяйка квартиры.
- Просто кого-нибудь. Живого, - грустно ответил гость, затем виновато улыбнулся и добавил: – Вы не пугайтесь, я не обижу. Приехал вот после госпиталя, чудом добрался до Ленинграда, хотел маму с сестренкой увидеть, гостинцев им привез, но... Дом наш полностью разрушен, а они... в милиции сказали, что сестренка умерла еще осенью, а маму даже похоронить не получилось. Бомба аккурат в нашу квартиру попала. Знаете, мне в сражениях так страшно не было, как сегодня в городе. Дома разрушенные, телеги, доверху груженные умершими. Пустые улицы. Город словно чужой. Столько боли и смертей я даже на фронте не видел. Я в ваш дом зашел, искал хоть кого-нибудь, чтобы продукты отдать, так не отзывается никто. Только Вы откликнулись. Возьмите, - он протянул вещмешок Зинаиде Епифановне, - я сегодня на фронт уезжаю, а вот Вам... вам нужнее. Мама бы меня поддержала, она добрая была, всем помогала.
Вспомнив семью солдат поморщился, словно от боли, поставил мешок на пол, развернулся и побежал вниз по лестнице.
- Постой, - крикнула ему вслед женщина, - как твое имя?
- Степан, - ответ эхом пронесся по подъезду...
Через пару секунд внизу хлопнула дверь, а женщина, постояв неподвижно какое-то время, медленно наклонилась, развязала шнурок и чуть не упала в обморок, увидев в мешке несколько банок тушенки, шоколадку, муку и гречку...
Зинаида Епифановна представила, сколько дней она сможет прожить с этими продуктами. Неделю. Нет, целый месяц, если экономно. И тут ей стало так стыдно, что даже в пот бросило. Неужели она сможет все это забрать только себе? Не поделившись с Аннушкой и Ванечкой. Анна Федоровна ей свой последний сахар отдала, даже не задумавшись, а Ваня каждый вечер дрова им приносит, где только берет? И это при том, что он после работы еле ходит от усталости. Нет, не сможет она утаить такое богатство, грех это. Грех. Слово словно колоколом ударило по сердцу. Страшное и одновременно с этим справедливое слово...
- Зинаидочка Епифановна, в очереди говорили, что нормы хлеба повысят, вот радость-то! – возбужденная Анна Федоровна зашла к подруге, увидела на столе разложенные продукты и бухнулась на стул, переводя вытаращенные глаза со стола на соседку и обратно. – Откуда? – хриплым голосом выговорила она далеко не сразу.
Зинаида Епифановна рассказала о странном госте и его подарке.
- Если очень экономить, то нам этого надолго хватит. Но завтра попразднуем, все ж Восьмое марта, - торжественно объявила хозяйка, а потом залихватски махнула рукой: - Впрочем, давай сегодня. Только Ванечку с работы дождемся.
Уже поздно вечером, впервые за долгое время наевшись почти досыта, две женщины и мальчик сидели в маленькой комнате возле горячей буржуйки и тихо пели песни, не обращая внимание на вой сирены и бомбежку...
Кто знает, может быть вещмешок летчика по имени Степан и спас этих замечательных людей от голодной смерти, а сахар Аннушки помог Зинаиде Епифановне пережить самый страшный день. Главное, все трое они благополучно дотянули до снятия блокады, потом отпраздновали Победу. Муж Анны Федоровны вернулся с фронта живым. Институт, как и другие организации, перевезли из эвакуации обратно, жизнь великого города трудно, но начала восстанавливаться. Аннушка и Зинаида Епифановна дружили до последних дней жизни, да и Ванечка не забывал их, даже повзрослев, женившись и переехав в другой дом, часто их навещал. Кстати, своего первого сына Иван назвал Степаном, в честь человека, не пожалевшего для чужих ему людей безмерного по тем временам богатства, ценой которому оказались три человеческих жизни...

фото из интернета