Марфа слово знает.

Мне было пять лет, когда соседский пёс сорвался с цепи и сбил меня с ног у колодца. Он не укусил. Навалился сверху, тяжёлый, мокрый, пахнущий псиной, и лаял прямо в ухо, пока сосед не оттащил его за ошейник.
После этого я перестала спать. Просыпалась среди ночи с криком, начала заикаться, за калитку не выходила даже за руку с бабушкой. Неделю бабушка Клава поила меня ромашкой и водила к фельдшеру. Потом молча завернула в свой шерстяной платок, взяла на руки и понесла через всё село к дому у старого мельничного пруда.
Сам тот день я почти не помню. Остались запахи: воск, сушёная мята, сырость от воды. И ходики на стене с жёлтым облупленным циферблатом и двумя чугунными гирями в виде еловых шишек. Часы стояли. Стрелки показывали четверть пятого.
Марфа Прохоровна была тогда ещё молодая. Волосы гладко зачёсаны, руки красные, как у прачки. Она посадила меня на лавку и ушла. Бабушка сказала потом, что на плотину, к сливу. Вернулась с полным ведром, и пена в нём ещё не осела. Марфа зачерпнула ковшом и долго шептала над водой, водя пальцем по краю. Я смотрела в ковш. Она держала его неподвижно, а по воде всё равно шли круги, от краёв к середине.
Потом она умыла меня, остаток трижды плеснула за порог и сказала бабушке:
— Всё. Неси домой, пусть спит.
В ту ночь я ни разу не проснулась. Через три дня перестала заикаться.
Бабушка потом ходила к Марфе не раз: когда корова перестала доиться, когда начали дохнуть куры, когда спину прихватило так, что ни нагнуться, ни разогнуться. Возвращалась спокойная и ничего не объясняла.
Когда я подросла и начиталась книжек про ведьм и домовых, я пристала к бабушке: есть у нас в селе колдуньи или нет?
— Тьфу на тебя, — отмахивалась она. — Начиталась.
— А Марфа Прохоровна?
Бабушка поджимала губы.
— Марфа слово знает. А колдовством не называй, грех это. Ей от деда досталось, от Прохора Ильича. Он мальчишкой у старого мельника в работниках жил, на верхней плотине. От него, говорят, и перенял. А тот — уж не знаю от кого. От воды.
Я спросила, почему она Прохоровна, если отца её звали Николаем. Бабушка подумала.
— Так с детства повелось. Прохорова внучка, Прохорова Марфа. Она за ним хвостом ходила. А потом, как он помер, само и переросло. Её по паспорту никто и не звал.
Целиком она рассказала мне эту историю однажды осенью, когда дождь шёл третьи сутки и делать было нечего. Тайны тут не было, в селе её знали все. Но бабушка рассказывала так, что я запомнила почти слово в слово. А то, чего она знать не могла, я много лет спустя услышала от самой Марфы Прохоровны.
Мельник
Прохор Ильич Веденеев был мельником на речке Сорочке. Сначала на старой мельнице у верхней плотины, где учился у хозяина, потом на новой, ниже села. Когда пришли колхозы, мельница стала колхозной, но молоть всё равно ходили «к Прохору». Председатель с этим не спорил: другого такого мельника в округе не было.
Пруд за нижней плотиной был тёмный, глубокий, весь в кувшинках. Про мельников всегда болтали, что они с водяным договор держат, иначе колесо не пойдёт. Про Прохора тоже болтали, но вполголоса и без злобы. Замечали только, что колесо у него ни разу не вставало, даже в сушь, когда на соседних речках мельницы стояли по месяцу.
Был он высокий и сухой, с длинной седой бородой и чёрными бровями, которые так и не поседели. Глаза светлые, цвета воды на перекате. Говорил мало и тихо. Грамоте выучился сам, по псалтырю, и долго оставался единственным в селе, кто мог составить бумагу в район.
Сыновей у него было четверо: Григорий, Матвей, Степан и младший, Николай. Все женились, у всех пошли дети, и все жили под одной крышей. Дом Прохор достраивал всю жизнь: прирубал, надстраивал, обшивал, пока тот не вытянулся вдоль берега, как баржа. Отделяться никому не позволял.
— Вода сильна, пока одним руслом идёт, — говорил он. — Растащите её по канавам, она в землю уйдёт.
Работали в доме от темна до темна. Огород тянулся до самого леса, две коровы, лошадь, покосы на заливном лугу. Прохора побаивались, но за столом при нём смеялись.
Знали его, однако, не за хозяйство. К нему возили больных: детей с родимчиком, мужиков с грыжей, баб, у которых пропало молоко, скотину, которую будто бы «испортили». Прохор черпал воду прямо из-под колеса, где она бьёт пеной, и шептал над ней. Кому давал травы, кому клал ладонь на темя и долго так стоял.
Однажды при всём народе он остановил кровь парню, который распорол ногу косой. Фельдшер потом говорил, что парень должен был истечь, пока его везли.
Платы Прохор не брал. Ни денег, ни яиц, ни сала. Жил с того, что платил колхоз, и со своего хозяйства.
— Вода даром течёт, и я даром, — отвечал он.
Сыновьям это не нравилось. Сначала ворчали тихо, потом в открытую:
— Тятя, к тебе из трёх районов едут, а мы по три года в одних сапогах! Председатель вон на «Победе» ездит, а у нас кобыла хромая.
— Всё у вас есть, — говорил Прохор. — Кто сверх меры хочет, тот и своё растеряет.
Старость
К старости сила стала уходить. Прохор всё реже спускался к колесу и всё дольше пропадал в лесу с корзиной и ножом для трав. Люди шли к нему по-прежнему, но помочь он мог уже не всем.
— Раньше одним словом брал, — признавался он. — А теперь каждое слово жилу из меня тянет.
Хозяйство взял старший, Григорий, с женой Зоей. Как-то незаметно вышло, что остальные стали у них вроде батраков. Матвей и Степан терпели недолго, их жёны ещё меньше. По вечерам в доме ругались: кто сколько наработал, кто кого объедает, кому что достанется. Всё чаще звучало: «Делиться надо».
Николая к тому времени уже не было: его придавило бревном на лесозаготовках. Вдова, Анна, тихая и работящая, осталась с тремя сыновьями и маленькой дочкой Марфушей. Её первой и начали шпынять: лишние рты, приживалка.
Прохору доставалось не меньше. Ему прямо говорили, что он самодур и что из-за его блажи семья живёт хуже людей. Первое время он гремел в ответ и бил ладонью по столу так, что подскакивали миски. Потом перестал. Вставал и уходил к себе, в маленькую комнату, где на стене тикали ходики, а на подоконнике сох зверобой.
Марфуша часто сидела у него. Он показывал ей травы, объяснял, какая вода живая — та, что бежит и бьётся, — а какая мёртвая, стоячая. И почему над водой, набранной после заката, шептать нельзя.
— А почему?
— Ночью вода не тебя слушает.
— А кого?
Он не ответил. Марфа потом говорила, что запомнила это лучше всех трав.
— Деда, а тебе это зачем, если ты уже не лечишь?
— Мне уже ни к чему, — усмехался он. — А тебе, может, сгодится.
Умер Прохор в начале весны, в четверть пятого утра. Ходики в его комнате остановились в ту же минуту. Их пытались завести, раскачивали маятник, переводили стрелки. Стрелки возвращались на место. Гири трогать не стали. Зоя сказала, что не к добру, и никто с ней не спорил.
В ту же весну у нижней мельницы подмыло колесо. Чинить его в колхозе не взялись, а молоть стали возить на электромельницу в район.
Последняя воля
На сороковой день Анна нашла в дедовом псалтыре сложенный лист. Завещанием он не был, но прочитали его за поминальным столом при всех.
Прохор никого не обделил. Дом, землю и деньги со сберкнижки велел поделить поровну между сыновьями и семьёй Николая. И просил об одном: дом не продавать и жить вместе, пока младшая внучка не войдёт в возраст. Младшей была Марфуша, и до её восемнадцати оставалось больше десяти лет.
Зоя сказала, что старик и с того света над ними измывается. Жена Матвея заплакала. Степан ушёл во двор и долго курил, сплёвывая под ноги.
Продержались меньше года. Матвей и Степан уехали в райцентр, там давали квартиры. Григорий вскоре умер, и Зоя перебралась в соседнее село, к своим. Одна Анна просила не продавать дом, говорила, что тятя так велел. Её не слушали: бумага не нотариальная, ничего она не значит.
Дом купил дачник из города. Деньги поделили. На свою долю Анна взяла маленькую избу на отшибе, у пруда, над которым стояла мёртвая мельница.
Из вещей она попросила только ходики из дедовой комнаты.
— Забирай, — хмыкнула Зоя. — Всё равно стоят.
Золото
Анна с детьми жила бедно, но без ссор. Сыновья рано пошли работать, Марфа помогала по дому. Ходики висели на стене, показывали четверть пятого, и Марфа, когда никто не слышал, с ними разговаривала. Рассказывала, что в школе, что мать опять кашляет, где видела зверобой. Ответа она не ждала. Ей просто казалось, что так правильно.
С остальной роднёй виделись на поминках. За столом там говорили, кто что достал, кто куда пристроил детей и у кого какая мебель. Матвей устроился завхозом на мебельную фабрику, жена Степана в горторг, Зоя заведовала буфетом на автостанции. Жили они не хуже других, а всё казалось мало.
В тот год, когда Марфе исполнилось восемнадцать, у Матвея женились сразу двое сыновей. Каждый хотел свадьбу не хуже, чем у брата. Денег на это не было. И на каком-то застолье один из внуков, уже хорошо выпивший, сказал:
— А у деда золото было. Точно вам говорю. Он же ничего не тратил, копейки не брал. Сорок лет на мельнице! Не может быть, чтоб не припрятал.
Сказал вроде в шутку, но через неделю родня уже ездила в село по выходным. Уговорили дачника пустить их в подпол. Перекопали землю у мельницы. Ныряли с лодки у плотины, шарили под гнилым колесом. Простукивали печь. Село смеялось, Анна крестилась:
— Хорошо, тятя не видит.
Марфе было хуже всех. В магазине, у колодца, на остановке она слышала одно и то же: Прохор был скряга, детей обобрал, святым только прикидывался.
А потом Зоя вспомнила про часы.
— Они ведь у Анны. И встали, когда он помер. Гири-то никто не снимал. Вот где искать надо.
Гиря
Приехали в субботу утром, вчетвером, на «Москвиче». Ничего не спрашивая, сняли ходики со стены. Анна попробовала встать в дверях, но Матвеевы сыновья отодвинули её плечом.
Часы вынесли во двор и положили на колоду. Разобрали корпус — пусто. Тогда старший взял гири и взвесил на ладонях.
— Эта легче. Внутри что-то есть.
Он ударил обухом топора. Чугунная шишка раскололась надвое. Внутри лежала жестяная трубка, залитая воском, а в ней тугой рулон тетрадного листа в косую линейку. Бумага пожелтела, воск потемнел: положили туда давно, ещё при жизни. Почерк Прохора, ровный, с нажимом.
Читали тут же, во дворе. Анна стояла на крыльце, Марфа рядом.
«Кто это читает, тот искал моё золото. Значит, мало вам показалось дома, земли и денег, что я своими руками нажил. И просьбу мою вы не исполнили, разбежались кто куда. Золота у меня не было. Всё, что было, я вам отдал. А раз вам мало, вот моё последнее слово. С этого дня в руках у вас удержится столько, сколько на хлеб надо. С голоду не помрёте, но лишнего не увидите. Что сверх придёт, то уйдёт, как вода меж пальцев. А то, что вы блажью звали, я отдам тому, кто сбережёт. Сам выберу. А не найду — уйдёт со мной в воду. Прохор Веденеев».
Старший дочитал и долго смотрел на слова «разбежались кто куда». Потом сказал, ни к кому не обращаясь:
— Он же это при жизни писал.
Ему не ответили. И тут в избе за открытым окном что-то застучало.
Все обернулись к дому. Корпус часов лежал разобранный на колоде, маятник валялся в траве. А в избе, на пустой стене, где час назад висели ходики, мерно стучало: так-так, так-так. Анна потом говорила, что слышала это так же ясно, как удар топора минуту назад. Марфа добавляла, что на часы это было похоже не совсем. Больше на то, как вода бьётся в сваи. С минуту стучало, потом стихло.
Родня уехала, не сказав ни слова. Расколотую гирю бросили у колоды.
Меж пальцев
Сначала над ними просто смеялись.
— Вот это Прохор! — говорил дед Семён у магазина. — Всех наделил, никого не забыл!
Зоя и невестки перестали заказывать по свёкру поминовение. С Анной разругались насовсем: обозвали нищенкой и сказали, что это она старика подучила. На свадьбы её не позвали.
А через месяц у Матвея на фабрике нашли недостачу: он годами списывал доски и фурнитуру. Дело замяли, но с работы выгнали, и на хорошее место его больше не брали. Жену Степана поймали на пересортице. Сам Степан ушёл к молоденькой продавщице и уехал с ней в область. Буфет на автостанции сгорел за одну ночь: мальчишки курили за ящиками с тарой.
У внуков пошло то же самое, только мельче. Машину, купленную в долг, разбили через месяц. Жена ушла через полгода после свадьбы и увезла подарки. Соседей снизу залили так, что несколько лет выплачивали им за ремонт.
В селе говорили: воровать меньше надо было, а пить ещё меньше. Это правда. Только Анна однажды сказала бабушке Клаве, что дело не в воровстве. Когда у Матвея дела наконец пошли — года через три, он устроился в кооператив, — она видела его на базаре. Он считал деньги, и бумажки у него в руках были мокрые. Дождя в тот день не было.
Никто из Прохоровой родни, кроме Анниных, так и не зажил спокойно. Живут сносно, но всегда впритык. Заведутся лишние деньги — тут же что-то ломается, горит или уходит.
А у Анны как было, так и осталось. Небогато, но хлеб в доме не переводился, и сыновья выросли, ни у кого ничего не прося.
Дар
Об этом бабушка знала только в общих словах. Подробно мне рассказала сама Марфа Прохоровна.
Той же осенью Марфа пошла за клюквой на дальнее болото, где Сорочка разливается поймой. К полудню набрала корзину и вышла к верхней плотине, к той старой мельнице, где дед мальчишкой служил в работниках. От мельницы остались только чёрные сваи в воде. Марфа села на бревно, достала хлеб и бутылку молока. Было тепло и тихо, вода шуршала в сваях, и её разморило.
Она говорила, что это был не совсем сон. Глаза закрыты, а она всё видит: воду, туман, ветки ольхи над речкой. Из тумана прямо по воде, как по лугу, вышел дед. В той рубахе, в которой его хоронили. Рубаха была сухая, а борода мокрая, и с неё капало. Он сел рядом на бревно, тяжело, как садятся старики.
— Выросла, — сказал он. — Вы с матерью друг за друга держитесь, меня поминаете и зла не копите. Сила в тебе есть, своя, маленькая. Я своей добавлю.
Он взял её руку в ладони. Ладони были холодные и скользкие, как камни со дна. Марфа рассказывала, что по руке пошла вода, щекотная, живая, и дошла до самой груди. Ей стало страшно, но вырываться она не стала.
— Слушай воду, она скажет, что с человеком, — сказал Прохор. — Платы не бери. Не бойся никого и ни у кого ничего не проси. Я буду рядом.
— А ты где теперь, деда?
Он кивнул на сваи.
— Там, где мне место. Не торопись туда.
Когда она открыла глаза, деда не было. А на бревне рядом темнела мокрая полоса, будто только что сидел человек, вылезший из реки. Молоко в бутылке, которую она держала в руке, стало речной водой, мутной, с ниточкой тины. Его Марфа вылила в Сорочку и перекрестилась.
Дома она никому ничего не сказала.
Через неделю у соседей заболел годовалый мальчик. Горел, хрипел, фельдшер уехал, сказав, что надо в район, а дорогу развезло. Ночью Марфе приснился дед. Он сидел у неё за столом, под пустым местом на стене, и объяснял по порядку: что у ребёнка, какую траву брать в овраге за кладбищем, сколько держать на огне, откуда черпать воду и какие слова над ней читать.
Утром Марфа пошла к соседям. Пускать её не хотели: девчонка, что она понимает. Но к утру мальчик уже не плакал, только тяжело дышал, и мать отступила от двери. Через два дня он перестал хрипеть.
Так и пошло. Дед приходил к ней во сне, учил, поправлял, иногда ругал, как при жизни. Когда она уставала так, что не могла подняться, он молча сидел рядом и держал её за руку, а утром она вставала. Простыня с той стороны кровати бывала влажной.
Скольким она помогла, никто не считал. Денег не брала ни разу. Ходики повесила обратно, а вместо расколотой гири приладила старый подшипник на проволоке. Заводить не пробовала. Стрелки так и стояли на четверти пятого.
Последний приезд
Последний раз я была у Марфы Прохоровны прошлой осенью. Бабушки уже нет, в село я езжу редко. В тот раз поехала без всякой причины, просто проснулась с мыслью, что надо.
Дом у пруда сильно осел, крыша поросла мхом. Марфа ходила с палкой, но голос у неё был прежний, ровный. Мы пили чай с мятой, и она впервые рассказала мне про верхнюю плотину и про деда на бревне. На стене висели те самые ходики: одна гиря шишкой, вторая подшипник на проволоке. Стрелки показывали четверть пятого, как сорок лет назад, когда меня принесли сюда в бабушкином платке.
Детей у Марфы не было. Замуж она так и не вышла, и я никогда не слышала, чтобы её кто-то сватал. Я осторожно спросила, кому она оставит то, что умеет.
Она долго смотрела на часы.
— Не я оставлю. Дед выберет. Говорит, уже приглядел.
— А как вы узнаете?
— Часы пойдут. Как в тот раз, когда гирю раскололи.
Я уезжала в сумерках. У калитки услышала за спиной, из открытой форточки, тихий стук. Так-так. Так-так.
Я не обернулась. Сказала себе, что это капает с крыши: днём шёл дождь.
Весной
В апреле мне позвонила Нина, Марфина соседка.
— Померла наша Марфа Прохоровна. Ночью, в четверть пятого. Я точно знаю, потому что проснулась: у неё часы стучат, через двор слышно. Тридцать лет рядом живу, ни разу не слыхала, чтоб они шли. Прибежала, а она уже всё.
Помолчала и добавила:
— Пол у неё возле кровати мокрый был. Я думала, она воду пролила, а ведро полное стоит. И записка тебе. В псалтыре лежала, как у деда.
На похороны я приехала. Записка была короткая, на листке из блокнота, почерк уже неровный:
«Ходики отдайте Клавиной внучке. Той, что собаки у колодца испугалась. Заводить не надо».
Часы я увезла в город и повесила на кухне. Они идут. Я их не завожу. Гиря опускается сама и сама потом оказывается наверху. Как это происходит, я ни разу не видела, хотя однажды нарочно просидела полночи. Утром подшипник был в каплях, как запотевшая бутылка из погреба.
Первую неделю часы показывали какое-то своё время. Потом я заметила, что они идут минута в минуту с телефоном. Стрелки я не трогала. Четверть пятого кончилась. Что это значит, я понимала и старалась об этом не думать.
Почти каждую ночь мне снилась вода. Тёмная, с кувшинками, и сквозь неё медленно поворачивалось мельничное колесо. Иногда на берегу кто-то сидел. Я не подходила.
Соня
В июне у соседей по площадке девочку, Соню, во дворе сбила с ног чужая овчарка. Не укусила, просто повалила на асфальт и лаяла. Соне шесть лет. Через неделю её мать, осунувшаяся, в куртке поверх халата, рассказывала мне у лифта, что дочь не спит, кричит по ночам и начала заикаться, а невролог выписал капли и велел ждать.
В ту ночь мне не снилась вода. Снилась моя кухня. За столом под часами сидел высокий старик с белой бородой и чёрными бровями. Он ничего не говорил. Только показал пальцем на окно, за которым было темно, и покачал головой: рано.
Я проснулась и вспомнила бабушкин рассказ. Над водой, набранной после заката, шептать нельзя. Ночью вода не тебя слушает. А живая вода — та, что бежит и бьётся.
В городе такая есть в одном месте: у старой ТЭЦ, где река валится через бетонную плотину и бьёт пеной. Я дождалась рассвета, доехала туда на первом автобусе и набрала воды в бутылку. Пока набирала, мне всё казалось, что за спиной на парапете кто-то сидит. Я не оглядывалась.
Дома перелила в ковш. Слов я не знала. Стояла над водой и ждала, и было неловко, как будто кто-то смотрит из-за плеча.
Потом вода в ковше задрожала. Я держала его обеими руками и не шевелилась, а по поверхности шли круги, от краёв к середине, мерно, в такт часам на стене. И слова пришли сами — тихие, старые, каких я никогда не читала. Я узнала их только по тому, как они ложатся на язык: так говорила бабушка Клава, когда молилась вполголоса.
Соня в ту ночь спала до утра. Через три дня перестала заикаться. Её мать принесла мне коробку конфет и конверт. Конверт я вернула, а конфеты отдала Соне: пусть ест сама.
Вода
Через неделю мне снова приснился пруд. Колесо поворачивалось под водой, медленно, как бывает только во сне. На берегу, на бревне, сидели двое: высокий старик и женщина с гладко зачёсанными волосами, молодая, какой я её запомнила в пять лет. Между ними оставалось место.
В этот раз я подошла.
Марфа Прохоровна подвинулась. Бревно было мокрое. Прохор Ильич посмотрел на меня, ничего не сказал и кивнул на воду: слушай.
Проснулась я в начале пятого. На кухне шли часы. Табуретка под ними была мокрая, будто на неё сел человек, только что вылезший из реки. Я не стала вытирать. К обеду высохло само.
С тех пор прошло четыре месяца. Соня носится по двору и здоровается со всеми собаками подряд. Её мать, видно, кому-то рассказала, и в сентябре мне позвонила незнакомая женщина из соседнего района. Я хотела сказать, что она ошиблась номером. Не сказала.
Теперь я иногда встаю затемно и еду к плотине до работы. Денег не беру. На работе думают, что я начала бегать по утрам.
Собак я по-прежнему побаиваюсь. Увижу на улице большую — перехожу на другую сторону. Наверное, это уже насовсем.
А часы на кухне идут. Иногда я просыпаюсь ночью и слушаю. Если не вслушиваться, это обычные ходики. А если вслушаться, так стучит вода в старые сваи. Утром гиря опять наверху. Я так ни разу и не увидела, как она туда поднимается.