Мистические и интересные истории

Мама. Эта история произошла со мной, когда мне было лет 6-7. Точный возраст не могу вспомнить, может младше, может – нет. Возле нашего дома действовал летний кинотеатр. Вечером приходил мужик, врубал кинопроектор, показывали вначале «политинформацию», потом фильмы или мультики. Для нас – малышни – естественно это было самым наилучшим развлечением. Тем более, что вход бесплатный (ох, советская эпоха, куда же ты так скоро ушла?..). Засиделся я на этом халявном показе, припозднился. Иду домой. А уже стемнело. Захожу в свой подъезд, первый этаж, звоню – а мама не открывает. Заволновался я. Схватился за дверную ручку, а дверь открылась. Вхожу – темно дома. Включил свет в коридоре, а света вроде и нет. Именно «вроде», потому что как бы и осветило комнату, но мрак не очень-то рассеялся. Испугался я. Глянул в одну комнату – нет никого, в другую – та же история. Выскочил я из квартиры в панике. Не из-за страха перед темнотой, нет. А из-за того, что мамы нет. Куда она могла уйти? Почему дверь не заперла? В общем, шок, сдвиг по фазе на всю жизнь, Фрейд потирает руки от такого материала. Вышел из подъезда во двор. А там тоже никого. Потопал в сторону летнего кинотеатра, так как, хоть и маленький я был, но сразу сообразил, что мама, наверное, пошла искать меня. Дошел до кинотеатра, по дороге никого. Абсолютно. И свет такой же странный. Вроде и вижу все, но темно. Дальше стыдно признаться. Ну, да, я заплакал. И тут на скамейке тетенька сидит, а возле нее собачонка бегает. Я сразу подбежал и выпалил: - Здравствуйте, тетя! А вы мою маму не видели? Да, я был глуп. Откуда посторонняя женщина могла знать всех мам в округе? Но тетенька улыбнулась, посмотрела куда-то за мной и говорит мне: - А это не она ли? Оборачиваюсь – точно! Мама идет ко мне! Я обрадовался, побежал к ней. Ну, конечно, мне досталось, и пока домой шли, и дома. Что характерно, по прошествии стольких лет никак не могу ответить себе на пару-тройку вопросов: - Куда пропал свет, и откуда он появился впоследствии? - Что за тетенька была? Когда мы с мамой уходили, я от счастья забыл попрощаться с ней, а потом ни разу не видел. А когда потом рассказывал маме все, то она четко мне дала понять, что никакой тетеньки с собачкой на скамейке не наблюдалось. - И еще одно. Когда пришли мы с мамой домой, то мама открыла дверь ключом. Дверь-то заперта была. А когда пошла меня искать, то свет в квартире не выключала. Уж тридцать лет прошло. А история не выходит из головы. Казалось бы мелочь. Но то чувство, что маму потерял, до сих пор всплывает в памяти моей, и сердце чуть саднит. Мама уже старенькая. Но слово, что дал ей я тогда – никогда больше не теряться – я сдержал: живет со мной. И Бог дает все, чтобы я мог содержать свою маму, чтобы мог ухаживать за ней, как она ухаживала за мной когда-то. (из интернета)

Марфа слово знает. Мне было пять лет, когда соседский пёс сорвался с цепи и сбил меня с ног у колодца. Он не укусил. Навалился сверху, тяжёлый, мокрый, пахнущий псиной, и лаял прямо в ухо, пока сосед не оттащил его за ошейник. После этого я перестала спать. Просыпалась среди ночи с криком, начала заикаться, за калитку не выходила даже за руку с бабушкой. Неделю бабушка Клава поила меня ромашкой и водила к фельдшеру. Потом молча завернула в свой шерстяной платок, взяла на руки и понесла через всё село к дому у старого мельничного пруда. Сам тот день я почти не помню. Остались запахи: воск, сушёная мята, сырость от воды. И ходики на стене с жёлтым облупленным циферблатом и двумя чугунными гирями в виде еловых шишек. Часы стояли. Стрелки показывали четверть пятого. Марфа Прохоровна была тогда ещё молодая. Волосы гладко зачёсаны, руки красные, как у прачки. Она посадила меня на лавку и ушла. Бабушка сказала потом, что на плотину, к сливу. Вернулась с полным ведром, и пена в нём ещё не осела. Марфа зачерпнула ковшом и долго шептала над водой, водя пальцем по краю. Я смотрела в ковш. Она держала его неподвижно, а по воде всё равно шли круги, от краёв к середине. Потом она умыла меня, остаток трижды плеснула за порог и сказала бабушке: — Всё. Неси домой, пусть спит. В ту ночь я ни разу не проснулась. Через три дня перестала заикаться. Бабушка потом ходила к Марфе не раз: когда корова перестала доиться, когда начали дохнуть куры, когда спину прихватило так, что ни нагнуться, ни разогнуться. Возвращалась спокойная и ничего не объясняла. Когда я подросла и начиталась книжек про ведьм и домовых, я пристала к бабушке: есть у нас в селе колдуньи или нет? — Тьфу на тебя, — отмахивалась она. — Начиталась. — А Марфа Прохоровна? Бабушка поджимала губы. — Марфа слово знает. А колдовством не называй, грех это. Ей от деда досталось, от Прохора Ильича. Он мальчишкой у старого мельника в работниках жил, на верхней плотине. От него, говорят, и перенял. А тот — уж не знаю от кого. От воды. Я спросила, почему она Прохоровна, если отца её звали Николаем. Бабушка подумала. — Так с детства повелось. Прохорова внучка, Прохорова Марфа. Она за ним хвостом ходила. А потом, как он помер, само и переросло. Её по паспорту никто и не звал. Целиком она рассказала мне эту историю однажды осенью, когда дождь шёл третьи сутки и делать было нечего. Тайны тут не было, в селе её знали все. Но бабушка рассказывала так, что я запомнила почти слово в слово. А то, чего она знать не могла, я много лет спустя услышала от самой Марфы Прохоровны. Мельник Прохор Ильич Веденеев был мельником на речке Сорочке. Сначала на старой мельнице у верхней плотины, где учился у хозяина, потом на новой, ниже села. Когда пришли колхозы, мельница стала колхозной, но молоть всё равно ходили «к Прохору». Председатель с этим не спорил: другого такого мельника в округе не было. Пруд за нижней плотиной был тёмный, глубокий, весь в кувшинках. Про мельников всегда болтали, что они с водяным договор держат, иначе колесо не пойдёт. Про Прохора тоже болтали, но вполголоса и без злобы. Замечали только, что колесо у него ни разу не вставало, даже в сушь, когда на соседних речках мельницы стояли по месяцу. Был он высокий и сухой, с длинной седой бородой и чёрными бровями, которые так и не поседели. Глаза светлые, цвета воды на перекате. Говорил мало и тихо. Грамоте выучился сам, по псалтырю, и долго оставался единственным в селе, кто мог составить бумагу в район. Сыновей у него было четверо: Григорий, Матвей, Степан и младший, Николай. Все женились, у всех пошли дети, и все жили под одной крышей. Дом Прохор достраивал всю жизнь: прирубал, надстраивал, обшивал, пока тот не вытянулся вдоль берега, как баржа. Отделяться никому не позволял. — Вода сильна, пока одним руслом идёт, — говорил он. — Растащите её по канавам, она в землю уйдёт. Работали в доме от темна до темна. Огород тянулся до самого леса, две коровы, лошадь, покосы на заливном лугу. Прохора побаивались, но за столом при нём смеялись. Знали его, однако, не за хозяйство. К нему возили больных: детей с родимчиком, мужиков с грыжей, баб, у которых пропало молоко, скотину, которую будто бы «испортили». Прохор черпал воду прямо из-под колеса, где она бьёт пеной, и шептал над ней. Кому давал травы, кому клал ладонь на темя и долго так стоял. Однажды при всём народе он остановил кровь парню, который распорол ногу косой. Фельдшер потом говорил, что парень должен был истечь, пока его везли. Платы Прохор не брал. Ни денег, ни яиц, ни сала. Жил с того, что платил колхоз, и со своего хозяйства. — Вода даром течёт, и я даром, — отвечал он. Сыновьям это не нравилось. Сначала ворчали тихо, потом в открытую: — Тятя, к тебе из трёх районов едут, а мы по три года в одних сапогах! Председатель вон на «Победе» ездит, а у нас кобыла хромая. — Всё у вас есть, — говорил Прохор. — Кто сверх меры хочет, тот и своё растеряет. Старость К старости сила стала уходить. Прохор всё реже спускался к колесу и всё дольше пропадал в лесу с корзиной и ножом для трав. Люди шли к нему по-прежнему, но помочь он мог уже не всем. — Раньше одним словом брал, — признавался он. — А теперь каждое слово жилу из меня тянет. Хозяйство взял старший, Григорий, с женой Зоей. Как-то незаметно вышло, что остальные стали у них вроде батраков. Матвей и Степан терпели недолго, их жёны ещё меньше. По вечерам в доме ругались: кто сколько наработал, кто кого объедает, кому что достанется. Всё чаще звучало: «Делиться надо». Николая к тому времени уже не было: его придавило бревном на лесозаготовках. Вдова, Анна, тихая и работящая, осталась с тремя сыновьями и маленькой дочкой Марфушей. Её первой и начали шпынять: лишние рты, приживалка. Прохору доставалось не меньше. Ему прямо говорили, что он самодур и что из-за его блажи семья живёт хуже людей. Первое время он гремел в ответ и бил ладонью по столу так, что подскакивали миски. Потом перестал. Вставал и уходил к себе, в маленькую комнату, где на стене тикали ходики, а на подоконнике сох зверобой. Марфуша часто сидела у него. Он показывал ей травы, объяснял, какая вода живая — та, что бежит и бьётся, — а какая мёртвая, стоячая. И почему над водой, набранной после заката, шептать нельзя. — А почему? — Ночью вода не тебя слушает. — А кого? Он не ответил. Марфа потом говорила, что запомнила это лучше всех трав. — Деда, а тебе это зачем, если ты уже не лечишь? — Мне уже ни к чему, — усмехался он. — А тебе, может, сгодится. Умер Прохор в начале весны, в четверть пятого утра. Ходики в его комнате остановились в ту же минуту. Их пытались завести, раскачивали маятник, переводили стрелки. Стрелки возвращались на место. Гири трогать не стали. Зоя сказала, что не к добру, и никто с ней не спорил. В ту же весну у нижней мельницы подмыло колесо. Чинить его в колхозе не взялись, а молоть стали возить на электромельницу в район. Последняя воля На сороковой день Анна нашла в дедовом псалтыре сложенный лист. Завещанием он не был, но прочитали его за поминальным столом при всех. Прохор никого не обделил. Дом, землю и деньги со сберкнижки велел поделить поровну между сыновьями и семьёй Николая. И просил об одном: дом не продавать и жить вместе, пока младшая внучка не войдёт в возраст. Младшей была Марфуша, и до её восемнадцати оставалось больше десяти лет. Зоя сказала, что старик и с того света над ними измывается. Жена Матвея заплакала. Степан ушёл во двор и долго курил, сплёвывая под ноги. Продержались меньше года. Матвей и Степан уехали в райцентр, там давали квартиры. Григорий вскоре умер, и Зоя перебралась в соседнее село, к своим. Одна Анна просила не продавать дом, говорила, что тятя так велел. Её не слушали: бумага не нотариальная, ничего она не значит. Дом купил дачник из города. Деньги поделили. На свою долю Анна взяла маленькую избу на отшибе, у пруда, над которым стояла мёртвая мельница. Из вещей она попросила только ходики из дедовой комнаты. — Забирай, — хмыкнула Зоя. — Всё равно стоят. Золото Анна с детьми жила бедно, но без ссор. Сыновья рано пошли работать, Марфа помогала по дому. Ходики висели на стене, показывали четверть пятого, и Марфа, когда никто не слышал, с ними разговаривала. Рассказывала, что в школе, что мать опять кашляет, где видела зверобой. Ответа она не ждала. Ей просто казалось, что так правильно. С остальной роднёй виделись на поминках. За столом там говорили, кто что достал, кто куда пристроил детей и у кого какая мебель. Матвей устроился завхозом на мебельную фабрику, жена Степана в горторг, Зоя заведовала буфетом на автостанции. Жили они не хуже других, а всё казалось мало. В тот год, когда Марфе исполнилось восемнадцать, у Матвея женились сразу двое сыновей. Каждый хотел свадьбу не хуже, чем у брата. Денег на это не было. И на каком-то застолье один из внуков, уже хорошо выпивший, сказал: — А у деда золото было. Точно вам говорю. Он же ничего не тратил, копейки не брал. Сорок лет на мельнице! Не может быть, чтоб не припрятал. Сказал вроде в шутку, но через неделю родня уже ездила в село по выходным. Уговорили дачника пустить их в подпол. Перекопали землю у мельницы. Ныряли с лодки у плотины, шарили под гнилым колесом. Простукивали печь. Село смеялось, Анна крестилась: — Хорошо, тятя не видит. Марфе было хуже всех. В магазине, у колодца, на остановке она слышала одно и то же: Прохор был скряга, детей обобрал, святым только прикидывался. А потом Зоя вспомнила про часы. — Они ведь у Анны. И встали, когда он помер. Гири-то никто не снимал. Вот где искать надо. Гиря Приехали в субботу утром, вчетвером, на «Москвиче». Ничего не спрашивая, сняли ходики со стены. Анна попробовала встать в дверях, но Матвеевы сыновья отодвинули её плечом. Часы вынесли во двор и положили на колоду. Разобрали корпус — пусто. Тогда старший взял гири и взвесил на ладонях. — Эта легче. Внутри что-то есть. Он ударил обухом топора. Чугунная шишка раскололась надвое. Внутри лежала жестяная трубка, залитая воском, а в ней тугой рулон тетрадного листа в косую линейку. Бумага пожелтела, воск потемнел: положили туда давно, ещё при жизни. Почерк Прохора, ровный, с нажимом. Читали тут же, во дворе. Анна стояла на крыльце, Марфа рядом. «Кто это читает, тот искал моё золото. Значит, мало вам показалось дома, земли и денег, что я своими руками нажил. И просьбу мою вы не исполнили, разбежались кто куда. Золота у меня не было. Всё, что было, я вам отдал. А раз вам мало, вот моё последнее слово. С этого дня в руках у вас удержится столько, сколько на хлеб надо. С голоду не помрёте, но лишнего не увидите. Что сверх придёт, то уйдёт, как вода меж пальцев. А то, что вы блажью звали, я отдам тому, кто сбережёт. Сам выберу. А не найду — уйдёт со мной в воду. Прохор Веденеев». Старший дочитал и долго смотрел на слова «разбежались кто куда». Потом сказал, ни к кому не обращаясь: — Он же это при жизни писал. Ему не ответили. И тут в избе за открытым окном что-то застучало. Все обернулись к дому. Корпус часов лежал разобранный на колоде, маятник валялся в траве. А в избе, на пустой стене, где час назад висели ходики, мерно стучало: так-так, так-так. Анна потом говорила, что слышала это так же ясно, как удар топора минуту назад. Марфа добавляла, что на часы это было похоже не совсем. Больше на то, как вода бьётся в сваи. С минуту стучало, потом стихло. Родня уехала, не сказав ни слова. Расколотую гирю бросили у колоды. Меж пальцев Сначала над ними просто смеялись. — Вот это Прохор! — говорил дед Семён у магазина. — Всех наделил, никого не забыл! Зоя и невестки перестали заказывать по свёкру поминовение. С Анной разругались насовсем: обозвали нищенкой и сказали, что это она старика подучила. На свадьбы её не позвали. А через месяц у Матвея на фабрике нашли недостачу: он годами списывал доски и фурнитуру. Дело замяли, но с работы выгнали, и на хорошее место его больше не брали. Жену Степана поймали на пересортице. Сам Степан ушёл к молоденькой продавщице и уехал с ней в область. Буфет на автостанции сгорел за одну ночь: мальчишки курили за ящиками с тарой. У внуков пошло то же самое, только мельче. Машину, купленную в долг, разбили через месяц. Жена ушла через полгода после свадьбы и увезла подарки. Соседей снизу залили так, что несколько лет выплачивали им за ремонт. В селе говорили: воровать меньше надо было, а пить ещё меньше. Это правда. Только Анна однажды сказала бабушке Клаве, что дело не в воровстве. Когда у Матвея дела наконец пошли — года через три, он устроился в кооператив, — она видела его на базаре. Он считал деньги, и бумажки у него в руках были мокрые. Дождя в тот день не было. Никто из Прохоровой родни, кроме Анниных, так и не зажил спокойно. Живут сносно, но всегда впритык. Заведутся лишние деньги — тут же что-то ломается, горит или уходит. А у Анны как было, так и осталось. Небогато, но хлеб в доме не переводился, и сыновья выросли, ни у кого ничего не прося. Дар Об этом бабушка знала только в общих словах. Подробно мне рассказала сама Марфа Прохоровна. Той же осенью Марфа пошла за клюквой на дальнее болото, где Сорочка разливается поймой. К полудню набрала корзину и вышла к верхней плотине, к той старой мельнице, где дед мальчишкой служил в работниках. От мельницы остались только чёрные сваи в воде. Марфа села на бревно, достала хлеб и бутылку молока. Было тепло и тихо, вода шуршала в сваях, и её разморило. Она говорила, что это был не совсем сон. Глаза закрыты, а она всё видит: воду, туман, ветки ольхи над речкой. Из тумана прямо по воде, как по лугу, вышел дед. В той рубахе, в которой его хоронили. Рубаха была сухая, а борода мокрая, и с неё капало. Он сел рядом на бревно, тяжело, как садятся старики. — Выросла, — сказал он. — Вы с матерью друг за друга держитесь, меня поминаете и зла не копите. Сила в тебе есть, своя, маленькая. Я своей добавлю. Он взял её руку в ладони. Ладони были холодные и скользкие, как камни со дна. Марфа рассказывала, что по руке пошла вода, щекотная, живая, и дошла до самой груди. Ей стало страшно, но вырываться она не стала. — Слушай воду, она скажет, что с человеком, — сказал Прохор. — Платы не бери. Не бойся никого и ни у кого ничего не проси. Я буду рядом. — А ты где теперь, деда? Он кивнул на сваи. — Там, где мне место. Не торопись туда. Когда она открыла глаза, деда не было. А на бревне рядом темнела мокрая полоса, будто только что сидел человек, вылезший из реки. Молоко в бутылке, которую она держала в руке, стало речной водой, мутной, с ниточкой тины. Его Марфа вылила в Сорочку и перекрестилась. Дома она никому ничего не сказала. Через неделю у соседей заболел годовалый мальчик. Горел, хрипел, фельдшер уехал, сказав, что надо в район, а дорогу развезло. Ночью Марфе приснился дед. Он сидел у неё за столом, под пустым местом на стене, и объяснял по порядку: что у ребёнка, какую траву брать в овраге за кладбищем, сколько держать на огне, откуда черпать воду и какие слова над ней читать. Утром Марфа пошла к соседям. Пускать её не хотели: девчонка, что она понимает. Но к утру мальчик уже не плакал, только тяжело дышал, и мать отступила от двери. Через два дня он перестал хрипеть. Так и пошло. Дед приходил к ней во сне, учил, поправлял, иногда ругал, как при жизни. Когда она уставала так, что не могла подняться, он молча сидел рядом и держал её за руку, а утром она вставала. Простыня с той стороны кровати бывала влажной. Скольким она помогла, никто не считал. Денег не брала ни разу. Ходики повесила обратно, а вместо расколотой гири приладила старый подшипник на проволоке. Заводить не пробовала. Стрелки так и стояли на четверти пятого. Последний приезд Последний раз я была у Марфы Прохоровны прошлой осенью. Бабушки уже нет, в село я езжу редко. В тот раз поехала без всякой причины, просто проснулась с мыслью, что надо. Дом у пруда сильно осел, крыша поросла мхом. Марфа ходила с палкой, но голос у неё был прежний, ровный. Мы пили чай с мятой, и она впервые рассказала мне про верхнюю плотину и про деда на бревне. На стене висели те самые ходики: одна гиря шишкой, вторая подшипник на проволоке. Стрелки показывали четверть пятого, как сорок лет назад, когда меня принесли сюда в бабушкином платке. Детей у Марфы не было. Замуж она так и не вышла, и я никогда не слышала, чтобы её кто-то сватал. Я осторожно спросила, кому она оставит то, что умеет. Она долго смотрела на часы. — Не я оставлю. Дед выберет. Говорит, уже приглядел. — А как вы узнаете? — Часы пойдут. Как в тот раз, когда гирю раскололи. Я уезжала в сумерках. У калитки услышала за спиной, из открытой форточки, тихий стук. Так-так. Так-так. Я не обернулась. Сказала себе, что это капает с крыши: днём шёл дождь. Весной В апреле мне позвонила Нина, Марфина соседка. — Померла наша Марфа Прохоровна. Ночью, в четверть пятого. Я точно знаю, потому что проснулась: у неё часы стучат, через двор слышно. Тридцать лет рядом живу, ни разу не слыхала, чтоб они шли. Прибежала, а она уже всё. Помолчала и добавила: — Пол у неё возле кровати мокрый был. Я думала, она воду пролила, а ведро полное стоит. И записка тебе. В псалтыре лежала, как у деда. На похороны я приехала. Записка была короткая, на листке из блокнота, почерк уже неровный: «Ходики отдайте Клавиной внучке. Той, что собаки у колодца испугалась. Заводить не надо». Часы я увезла в город и повесила на кухне. Они идут. Я их не завожу. Гиря опускается сама и сама потом оказывается наверху. Как это происходит, я ни разу не видела, хотя однажды нарочно просидела полночи. Утром подшипник был в каплях, как запотевшая бутылка из погреба. Первую неделю часы показывали какое-то своё время. Потом я заметила, что они идут минута в минуту с телефоном. Стрелки я не трогала. Четверть пятого кончилась. Что это значит, я понимала и старалась об этом не думать. Почти каждую ночь мне снилась вода. Тёмная, с кувшинками, и сквозь неё медленно поворачивалось мельничное колесо. Иногда на берегу кто-то сидел. Я не подходила. Соня В июне у соседей по площадке девочку, Соню, во дворе сбила с ног чужая овчарка. Не укусила, просто повалила на асфальт и лаяла. Соне шесть лет. Через неделю её мать, осунувшаяся, в куртке поверх халата, рассказывала мне у лифта, что дочь не спит, кричит по ночам и начала заикаться, а невролог выписал капли и велел ждать. В ту ночь мне не снилась вода. Снилась моя кухня. За столом под часами сидел высокий старик с белой бородой и чёрными бровями. Он ничего не говорил. Только показал пальцем на окно, за которым было темно, и покачал головой: рано. Я проснулась и вспомнила бабушкин рассказ. Над водой, набранной после заката, шептать нельзя. Ночью вода не тебя слушает. А живая вода — та, что бежит и бьётся. В городе такая есть в одном месте: у старой ТЭЦ, где река валится через бетонную плотину и бьёт пеной. Я дождалась рассвета, доехала туда на первом автобусе и набрала воды в бутылку. Пока набирала, мне всё казалось, что за спиной на парапете кто-то сидит. Я не оглядывалась. Дома перелила в ковш. Слов я не знала. Стояла над водой и ждала, и было неловко, как будто кто-то смотрит из-за плеча. Потом вода в ковше задрожала. Я держала его обеими руками и не шевелилась, а по поверхности шли круги, от краёв к середине, мерно, в такт часам на стене. И слова пришли сами — тихие, старые, каких я никогда не читала. Я узнала их только по тому, как они ложатся на язык: так говорила бабушка Клава, когда молилась вполголоса. Соня в ту ночь спала до утра. Через три дня перестала заикаться. Её мать принесла мне коробку конфет и конверт. Конверт я вернула, а конфеты отдала Соне: пусть ест сама. Вода Через неделю мне снова приснился пруд. Колесо поворачивалось под водой, медленно, как бывает только во сне. На берегу, на бревне, сидели двое: высокий старик и женщина с гладко зачёсанными волосами, молодая, какой я её запомнила в пять лет. Между ними оставалось место. В этот раз я подошла. Марфа Прохоровна подвинулась. Бревно было мокрое. Прохор Ильич посмотрел на меня, ничего не сказал и кивнул на воду: слушай. Проснулась я в начале пятого. На кухне шли часы. Табуретка под ними была мокрая, будто на неё сел человек, только что вылезший из реки. Я не стала вытирать. К обеду высохло само. С тех пор прошло четыре месяца. Соня носится по двору и здоровается со всеми собаками подряд. Её мать, видно, кому-то рассказала, и в сентябре мне позвонила незнакомая женщина из соседнего района. Я хотела сказать, что она ошиблась номером. Не сказала. Теперь я иногда встаю затемно и еду к плотине до работы. Денег не беру. На работе думают, что я начала бегать по утрам. Собак я по-прежнему побаиваюсь. Увижу на улице большую — перехожу на другую сторону. Наверное, это уже насовсем. А часы на кухне идут. Иногда я просыпаюсь ночью и слушаю. Если не вслушиваться, это обычные ходики. А если вслушаться, так стучит вода в старые сваи. Утром гиря опять наверху. Я так ни разу и не увидела, как она туда поднимается.

Санитарная остановка (страшный рассказ) В салоне старого междугороднего «Хайгера» пахло мокрой овчиной и соляркой. Автобус мотало на кочках бесконечной северной трассы, зажатой между двумя глухими стенами заснеженного леса. За двойными стеклами, подернутыми узорами плотной наледи, стояла черная январская ночь — минус тридцать пять, глухомань, где радио шипит белым шумом, а до ближайшего райцентра четыре часа ходу. Виктор, тридцативосьмилетний вахтовик-сварщик, полулежал в кресле, уперев колени в спинку переднего сиденья. На коленях лежала потёртая брезентовая сумка с инструментом и личными вещами. До дома, Вологды, оставалось еще полсуток. Рядом, у прохода, крутился Артём — щуплый дембель в новеньком камуфляже, который всю дорогу пытался втянуть Виктора в разговоры о службе. — Дядь Вить, а на Севере реально за месяц две сотни поднять? — в десятый раз шепотом спросил парень, ковыряя заусеницу на пальце. — Реально, если горб чужой одолжишь, — сухо ответил Виктор, не открывая глаз. — Спи давай. Глаза же уже слипаются. В этот момент двигатель автобуса глухо захлебнулся. Зашипела пневматика, тяжелая машина накренилась и по инерции проползла еще метров двадцать по накатанному снегу, пока окончательно не замерла на обочине. В ту же секунду наступила пугающая, звенящая тишина. Ни гула мотора, ни шелеста шин по насту — только редкое потрескивание остывающего выхлопного коллектора где-то под полом. — Приехали, ё-мое, — буркнул Артём. По салону прокатилась волна шепотков. Кто-то на задних рядах заворочался, женщина в пуховике испуганно приподнялась с места: — Мужчина, мы сломались, что ли? Водитель Михалыч— грузный, немолодой мужик в засаленной меховой жилетке — поднялся со своего места и шагнул в проход. Его лицо в тусклом свете плафонов казалось не просто бледным, а по-настоящему серым, словно его вымазали пеплом. Щёлкнул тумблер, и потолочные плафоны резко погасли. Автобус погрузился в кромешную тьму, нарушаемую лишь слабым зеленоватым свечением приборной панели. — Всем заткнуться, — голос водителя сорвался на хрип, в котором звенела неприкрытая паника. — Телефоны выключить к чертовой матери. Шторы до упора задвинуть. Ни звука. Сидеть ниже спинок. — Эй, шеф, ты чего рамсы попутал? — донесся с середины салона недовольный бас. — Свет и отопление включи, холодно же станет через пять минут! — Заткнись, гнида! — Михалыч подался вперёд, сжав монтировку, которую держал в опущенной руке. — Свет они увидят — все ляжем. Всем на пол сползти. Сказал же: шторы закрыть! Виктор почувствовал, как по спине пробежал неприятный, колючий холодок. Он повидал разное: и аварии на буровых, и пьяные драки с поножовщиной, но такой животный страх в глазах бывалого мужика видел впервые. Водитель метнулся обратно к своему креслу. — Чего это он, а? — Артём нервно сглотнул и полез в карман куртки: — У меня фонарик в трубке есть, ща подсвечу… — Убери, — Виктор перехватил запястье парня, сжал железной хваткой. — Сказано же: не свети. — Да гонит он! Пьяный, походу! Артём дёрнул рукой, вырвался и всё-таки нажал на кнопку разблокировки смартфона. Яркий прямоугольник экрана вспыхнул в темноте салона, резанув по глазам. Виктор чертыхнулся и инстинктивно глянул в окно, не полностью прикрытое плотной тканью шторки. Снаружи, метрах в тридцати, сквозь густые заросли ельника просвечивал огонь: малиновый, чадящий фальшфейер покачивался на уровне человеческого роста. На автомобильные фары похоже не было. — Дядь Вить… глянь, там дорожники, что ли? — шепнул парень, тоже прильнув к стеклу. Экран его телефона по-прежнему мерцал, отбрасывая блики на ледяную корку окна. Огонек в лесу дернулся. Замер. А потом начал медленно, по дуге, выписывать в воздухе восьмерку. — Выключи мобилу, дурак! — рявкнул Виктор, выбив телефон из рук парня. Аппарат упал экраном вниз, но было поздно. Из темноты чащи, прямо через сугробы, которые намело выше человеческого роста, к автобусу двинулся силуэт. Он шел быстро, но при этом странно заваливался набок, будто одна нога была перебита. В руке коптила аварийная шашка, выхватывая из мрака фигуру: летняя ветровка, распахнутая на голой груди, трико с пузырями на коленях и босые, почерневшие от мороза ступни, которые глубоко проваливались в снег, но это не заставляло существо сбавить темп. Кожа на лице лопнула от стужи, щеки вздулись водянистыми буграми, а челюсть отвисла, обнажая десны в застывшем, омертвелом оскале. Глаз не было — лишь тёмные дыры, направленные строго на их окно. — Твою мать… — выдохнул Артём, прячась за Виктора. Фигура преодолела кювет и с костяным стуком ударилась о борт автобуса. Прямо в стекло, у которого только что сидел отпрянувший назад Виктор, впечаталась раздутая ладонь. Кожа на пальцах была содрана до мяса, а ногти превратились в длинные, заскорузлые когти, которые скребанули по металлу с визгом, от которого заныли зубы. Это словно стало сигналом: из лесной полосы тут же показались другие. Десятки огней. Красные сигнальные ракеты, керосиновые лампы, фонари со сколотыми отражателями. Толпа изуродованных, полуголых людей, спотыкаясь, падая на четвереньки, но продолжая движение, неслась из леса прямо к стоящему автобусу. В салоне начался ад. Женщина пронзительно завизжала. Мужчины повскакивали с мест, началась свалка. Крупный пассажир из середины салона с матом бросился к водителю: — Открывай, гад! Выпусти нас, они же сейчас автобус перевернут! Открывай двери, я сзади огни видел, попутку поймаю! — Назад! Назад! — закричал Михалыч из кабины. Раздались глухие удары — водитель отбивался как мог. Похоже, в ход пошла монтировка. Но страх лишил людей рассудка. Двое пассажиров всё же выволокли водителя в проход. Кто-то нажал на приборной панели аварийный сброс пневматики. Раздался шипящий выдох. Передняя дверь автобуса плавно ушла внутрь. На секунду воцарилась гробовая тишина. А затем в проём хлынул ледяной воздух вперемешку со сладковатым, тошнотворным запахом гнили. Первый истошный крик утонул в звуках чавкающих ударов и сухого треска ломаемых костей. — Витя! Витя, помоги! — Артём вцепился в рукав Виктора, когда салон превратился в мясорубку. Существа молча врывались внутрь, сминая мечущихся в темноте людей. Виктор видел, как бледные руки втащили в проход мужика, который только что ломал дверь, — тот даже вскрикнуть не успел, как его голова запрокинулась назад под неестественным углом. Виктор же со стороны мог показаться спокойным. Паника их не спасёт, а вот раздобыть какое-то оружие следовало. В сумке — только личные вещи. Но... Виктор был суровым мужиком, но у него была одна, почти постыдная тайна: он до одури, до тошноты боялся таежных клещей и пауков. Поэтому синий баллон термоядерного «Рефтамида» лежал в его сумке даже сейчас, в январе. Уже что-то. Виктор наклонился за ним и тут заметил в проходе монтировку — ему определённо везло, если так можно было сказать о том кошмаре, который творился вокруг. — За мной, назад! — Виктор, ухватив добычу, выпрямился, схватил Артёма за шиворот и потащил за собой. Они рванули на заднюю площадку. Салон позади них стонал и хрипел: живые топтали живых, пытаясь забиться под сиденья, а холодные, раздутые пальцы методично выдергивали их одного за другим. Добежав до заднего ряда, Виктор с размаху засадил монтировкой по аварийному окну. Калёное стекло глухо хлопнуло и со звоном осыпалось наружу водопадом мелких осколков. В салон ворвался ледяной ветер. — Быстрее! — заорал Артём, оглядываясь. По проходу, переступая через бездыханные тела, на них надвигался ужас. Это был Михалыч. Его шея была свернута, воротник жилетки пропитался черной жижей, а челюсть висела на тонких лоскутах плоти. Михалыч поднял изувеченную руку, нажал на кнопку переговорного устройства на груди, и динамики над задними сиденьями захрипели его булькающим голосом: — Уважаемые пассажиры… Санитарная остановка. Время стоянки… бесконечно. Просьба освободить салон. А потом рванулся вперед с нечеловеческой скоростью. — Прыгай! — Виктор толкнул Артёма к окну. Парень вывалился наружу, в сугроб. Виктор уже перекинул ногу через металлический край, когда ледяные пальцы впились ему в икру: мёртвый водитель тянул его назад, вглубь салона. За его спиной из темноты приближались десятки других неживых лиц. Виктор отбросил монтировку, выхватил из кармана зажигалку. «Не того ты всю жизнь боялся, Витя. Ох, не того», — мелькнула в голове абсурдная, истеричная мысль. Он чиркнул колесиком, выставил огонек перед собой и нажал на распылитель баллончика. Струя токсичного аэрозоля, пройдя через пламя, превратилась в ревущий язык огня. Жар ударил прямо в изуродованную морду Михалыча. Тот не издал ни звука, но хватка на секунду ослабла: остатки волос и синтетический мех на жилетке мгновенно вспыхнули. Виктор изо всех сил рванул ногу на себя и рыбкой вылетел в пустое окно, упав спиной в глубокий, обжигающий снег. — Бежим, дядь Вить! Бежим! — над ним стоял белый от ужаса Артём, дёргая его за куртку. Они не стали оглядываться. Выскочили на ледяную трассу и побежали, соппровождаемые равнодушным светом фар автобуса. Сзади, освещая кроны сосен инфернальным заревом, разгорался «Хайгер». В треске пламени тонули чавкающие шаги тех, кто вылезал наружу через открытую переднюю дверь, но на открытую дорогу твари почему-то не ступали — они застывали, глядя вслед беглецам пустым взором. Беглецы не смели остановиться больше часа. Лёгкие горели от мороза и судорожного дыхания, ноги налились свинцом, разорванная голень Виктора пульсировала тупой болью, окрашивая наст темными каплями. Артём хрипел, то и дело падая, но Виктор заставлял его вставать и волок за собой. Наконец, когда чёрное небо над лесом уже стало наливаться бледным свинцом, из-за поворота показалась насыпь дорожного контрольно-пропускного пункта с будкой ДРСУ. Из жестяной трубы валил спасительный дым. Виктор буквально ввалился в двери бытовки, сбив замок, и рухнул на дощатый пол вместе с Артёмом. Из-за перегородки моментально выскочили двое: пожилой дорожный мастер в тулупе с карабином «Сайга» наперевес и сонный сержант полиции. — Живые?! — мужик с карабином мгновенно захлопнул дверь, подпер ее стулом и повернулся к ним. В его глазах не было удивления — лишь мрачная усталость. — Автобус… — выдавил Виктор. — Там… люди… они… — Знаем, — оборвал его сержант, наливая из чайника в кружку кипяток и суя в руки трясущемуся дембелю. — Шестой километр перегона. Встали? Виктор поднял на него воспаленные глаза: — Что это было? Дорожник тяжело вздохнул, сел на табурет и положил карабин на колени. — В девяносто третьем здесь вахтовый автобус заглох в буран. Сорок человек. Замерзли все, пока помощь шла двое суток. А через десять лет еще один автобус ушел с трассы в болото по весне — никого не достали. Вот они и ходят. Ищут, кто бы их погрел. Завидев свет — идут табуном. Если б вы двери не открыли, к рассвету они бы ушли обратно в гать. Всегда уходят с первыми лучами. Но бывает находится какой-нибудь умник, который решит сбежать и откроет дверь. Полицейский зажал тангету рации: — Тридцатый, это двадцать четвертый. Готовьте тягач и бригаду зачистки на шестисотый километр. Опять перегон вскрылся. Автобус под списание. Двое выживших у меня. Конец связи. Виктор сидел на полу, чувствуя спиной жар от печки-буржуйки, и смотрел в маленькое заиндевевшее окошко бытовки. Взошедшее зимнее солнце озарило белую ленту дороги, которая снова была пуста и мертва. Автор: Алексей Петров

Странный случай на реке Автор Андрей Музюкин Это было еще в далеком 2003-м, когда отдыхал с бабушкой на даче в летние каникулы. После вкусного и сытного завтрака я попросился у бабушки искупаться местной речушке. - Ба-а-а! Можно я искупаюсь один? я уже большой! - протянул, взяв бабушку за подол халата. - А ты не будешь далеко плавать? - спросила строго бабуля. - Нет! - твердо ответил я, хотя знал ,что просто вешаю ей тюльку на уши. - Ну, хорошо. Только смотри, я строго-настрого запрещаю тебе заплывать дальше середины речки, иначе будет худо дело! - предупредила бабуля. Но я, 10-летний пацан, был уверен, что она меня просто стращает, как маленького. Получив "вольную", я понесся сверкая

Я вскрыл заколоченную комнату в старом доме. То, что я там увидел, сломало мою психику навсегда. Свет в тот день был серым, мертвым, словно профильтрованным через саван. Я стоял перед домом, который теперь принадлежал мне, и чувствовал не облегчение от наследства, а тяжесть могильной плиты, опущенной на плечи. Бабушка Варвара Петровна ушла, оставив мне этот гниющий сруб на краю умирающей деревни и конверт, запечатанный сургучом, похожим на запекшуюся кровь. Моя жизнь в городе не просто трещала по швам — она гнила заживо. Долги душили, коллекторы звонили даже ночью, я просыпался от собственного крика, захлебываясь паникой. Этот дом был не шансом, а последним глотком воздуха перед утоплением. Продать. Любой ценой. Я вошел внутрь. Дом встретил меня запахом — сладковатым, тошнотворным запахом старости, мышиного мора и застоявшегося горя. В горнице на столе лежало письмо. Почерк бабушки, обычно твердый, здесь ломался, буквы плясали, словно написанные в лихорадке страха. «Алешенька. Дом твой. Но заклинаю тебя всем святым, всем, что у тебя есть живого: не трогай дальнюю комнату. Ту, что за печью. Не ищи причин. Там нет кладов. Там заперто то, что никогда не должно дышать. Там — моя погибель. Если откроешь — она станет твоей. Пообещай мне, даже мертвой, что не тронешь эти доски». Я помнил эту комнату. Черное пятно в моем детстве. Массивная дверь, забитая крест-накрест толстыми, почерневшими от времени досками. В детстве я боялся даже проходить мимо нее — оттуда всегда тянуло могильным холодом. Но сейчас страх перед кредиторами был сильнее страха перед мертвой бабкой. Мне нужно было место, чтобы выгрести хлам из дома и придать ему товарный вид. Дом был забит барахлом под завязку. Комната за печью была единственным пустым пространством. Неделю я ходил вокруг да около, чувствуя, как этот заколоченный проем притягивает меня, как бездна. Мой рациональный ум твердил: «Там просто гниль и плесень». Но нутро сжималось в ледяной комок. Нужда победила. Я взял гвоздодер. Руки дрожали так, что я едва попадал в щели. Это было похоже на осквернение могилы. Кованые гвозди визжали, выходя из сухого дерева, словно я выдирал их из живой плоти. Древесина стонала. Я взмок, пот заливал глаза, сердце колотилось о ребра, как птица в клетке. Когда последняя доска с грохотом рухнула, подняв облако едкой, удушливой пыли, я почувствовал вкус желчи во рту. Я толкнул синюю дверь. Она открылась беззвучно, словно ждала этого момента полвека. Изнутри на меня пахнуло не затхлостью, а абсолютной, стерильной пустотой. И холодом. Таким холодом, от которого ломит зубы. Комната была пуста. Идеально, пугающе чиста. Но самым страшным была тишина. Это была не просто тишина. Это был вакуум. Хищный вакуум, который мгновенно высосал все звуки дома. Тиканье часов, шум ветра — все исчезло, как только я переступил порог. Давление на уши стало невыносимым, казалось, барабанные перепонки сейчас лопнут. — Есть кто? — мой голос прозвучал плоско, мертво, и тут же был сожран стенами. Я начал использовать комнату как склад. Но каждый раз, входя туда, я чувствовал, как из меня вытекает жизнь. Это началось на третий день. Психологическое разложение. Находясь там, я терял связь с реальностью. Время искривлялось. Мне казалось, прошло десять минут, а на деле пролетали часы, вычеркнутые из жизни. Я выходил оттуда разбитым, с чугунной головой, меня тошнило, руки тряслись мелкой дрожью. Я начал бояться собственного отражения в темном окне горницы — мне казалось, что за моим плечом стоит кто-то еще. А потом тишина начала оживать. Сначала это был звон — тонкий, сверлящий мозг ультразвук, от которого хотелось лезть на стену. Потом я стал слышать свое тело: как с хлюпаньем качается кровь, как скрипят сухожилия, как с влажным свистом воздух входит в легкие. Я сходил с ума в собственном теле. На пятый день я услышал Её. Я сидел в комнате над документами, пытаясь не слушать звон в ушах. И вдруг, из самого темного угла, донеслось тихое, влажное шуршание. Как будто кто-то очень осторожно проводил ладонью по обоям. Шурх... шурх... Меня парализовало. Я не мог повернуть голову. Животный, первобытный ужас сковал мышцы. Я знал, что если обернусь, то увижу то, что сломает мой рассудок окончательно. Я выскочил оттуда, едва не выломав дверь. Меня била крупная дрожь, зубы стучали. Я забился в угол в горнице и сидел там до утра, сжимая в руке молоток, вздрагивая от каждого шороха. «Ты сходишь с ума, Алексей, — шептал я себе пересохшими губами. — Это стресс. Это все не по-настоящему». Но на следующий вечер меня словно потянуло туда на аркане. Я стоял перед дверью, и меня тошнило от ужаса, но я не мог не войти. Я открыл дверь. И меня накрыло запахом. Густым, приторно-сладким, удушающим запахом старых духов «Красная Москва», смешанным с чем-то еще... с запахом тлена и засыхающих цветов на могиле. Я вошел. Дверь за моей спиной захлопнулась сама. С мягким, окончательным щелчком. Я бросился назад, дернул ручку. Заперто. Засова не было, замка не было, но дверь словно срослась с косяком. Я заколотил кулаками, закричал, но мой крик был тут же поглощен ватной тишиной. Он даже не вышел за пределы моего горла. Я был в ловушке. В желудке у этого дома. И тут я услышал это. Тихое, дребезжащее, безумное мурлыканье. Кто-то напевал колыбельную. Без слов. Просто тягучий, больной мотив. Голос был везде. Он сочился из стен, капал с потолка, вибрировал в полу под моими ногами. Он был внутри моей черепной коробки. — Ба... бабушка? — прохрипел я, чувствуя, как мочевой пузырь готов не выдержать от ужаса. Пение оборвалось. Наступила пауза, звенящая, предсмертная. А потом раздался вздох. Тяжелый, влажный вздох существа, которое просидело в темноте полвека, нянча свое горе. И он прозвучал прямо над моим ухом. Я почувствовал ледяное дыхание на своей шее. Я рухнул на колени, закрыл голову руками, скуля от животного страха. — Зачем ты выпустил это, Алеша? — голос бабушки звучал теперь не снаружи, а прямо в моем мозгу. Он был полон нечеловеческой тоски и холодной злобы. — Я же просила... Комната поплыла. Реальность начала таять, как воск. Стены стали прозрачными, сквозь них проступило другое время. Я увидел эту же комнату, но погруженную в серый морок. Посреди комнаты стояла детская кроватка. Маленькая, деревянная, похожая на гробик. В ней лежало что-то, накрытое белой простыней. Рядом, на коленях, стояла женщина. Моя бабушка, совсем молодая. Она раскачивалась взад-вперед, и из ее горла вырывался не плач, а низкий, утробный вой раненого зверя. Вой матери, потерявшей дитя. Это было не просто воспоминание. Это была открытая рана. Гнойник горя, который она заперла здесь. И я вскрыл его. — Я кормила эту комнату своей болью пятьдесят лет, — прошелестел голос. — Чтобы оно не вышло наружу. А теперь ты здесь. Ты — новая пища. Простыня в кроватке начала шевелиться. Меня парализовало. Я знал, что не должен смотреть, но не мог отвести взгляд. Медленно, мучительно медленно, из-под белой ткани начало подниматься что-то маленькое. Неправильное. Искаженное. Я увидел маленькую ручку, серую, с синими ноготками. Она судорожно цеплялась за край простыни. В голове взорвался звук. Это был плач. Нечеловеческий, визгливый, бесконечный плач младенца, умирающего в агонии. Он сверлил мозг, разрывал барабанные перепонки. Я зажал уши руками, но звук был внутри. Я чувствовал, как мой рассудок трещит по швам. Я сходил с ума. Меня затягивало в эту воронку чужого, черного горя. Я чувствовал её боль как свою. Я сам становился этой болью. — Смотри! — визжал голос бабушки в моей голове. — Смотри, что ты наделал! Простыня сползла. Я закричал. Я кричал так, что сорвал связки, но не слышал своего крика за этим адским плачем. То, что лежало в кроватке... это было не дитя. Это был сгусток тьмы и страдания, принявший форму младенца. И оно открыло глаза. Черные провалы, полные вековой ненависти. Оно смотрело на меня. И оно хотело меня. Я вжался в дверь, сдирая ногти о дерево. Я готов был умереть, лишь бы это прекратилось. И в этот момент, на пике моего безумия, сквозь рев и визг, пробился другой звук. Мелкий, пошлый, механический. Мой телефон. Вибрация в кармане джинсов. Этот звук был таким чужеродным здесь, таким нелепым, что он подействовал как удар током. Реальность, грязная, проблемная, но живая реальность, попыталась пробиться ко мне. Я уцепился за этот звук, как утопающий за трос. Я вспомнил, кто я. Я Алексей. У меня долги, проблемы, но я жив. Я не часть этого склепа! — Я ЖИВОЙ! — прохрипел я сорванным горлом, и мой голос, жалкий и слабый, вдруг прозвучал в этой комнате. Плач на секунду запнулся. Тварь в кроватке дернулась. Я рванул ручку двери со всей силой отчаяния. Дверь, еще секунду назад бывшая частью стены, поддалась. Я вывалился в горницу, упал на пол, сдирая кожу на ладонях. Я полз на четвереньках прочь от этой черной дыры, захлебываясь воздухом, который казался мне сладким, как мед. За моей спиной в комнате бушевал ураган беззвучного воя. Я не помню, как нашел молоток и те самые гвозди. Я действовал в состоянии аффекта, как безумец. Я рыдал, сопли и слезы заливали лицо, руки тряслись так, что я бил себе по пальцам, превращая их в кровавое месиво. Но я заколачивал. Удар. Удар. Удар. Я вгонял эти гвозди обратно, запечатывая ад. Я слышал, как за досками скребется и воет то, что я выпустил, но с каждым забитым гвоздем звуки становились тише. Когда последняя доска встала на место, я рухнул на пол перед ней и завыл. Я выл так же, как та женщина в видении. Я не победил. Я просто спасся. Я уехал в ту же ночь. Я бросил все вещи, мне было плевать. Прошло три года. Я расплатился с долгами. Я живу. Но я больше не тот человек, что был раньше. Во мне что-то сломалось. В моих глазах поселилась та же стылая пустота, что была в глазах у бабушки. Дом стоит. Я не могу его продать. Я не могу обречь кого-то другого на это. Я плачу налоги за пустой гроб. Иногда, по ночам, в своей городской квартире, когда становится слишком тихо, я слышу это. Едва уловимый запах старых духов «Красная Москва» и тихое, безумное мурлыканье колыбельной. Я знаю, что оно там, в заколоченной комнате. Оно ждет. И оно знает моё имя. Все персонажи и события вымышлены, совпадения случайны. Дмитрий РАY

ЗАЛОЖНЫЙ Эту квартиру я купил месяц назад по весьма выгодной цене, двушка по цене однокомнатной. Риелтор объяснила данный момент весьма просто - хозяйку, бабушку лет восьмидесяти, забирают к себе дети, а квартиру хотят поскорее продать, вот и делают хорошую скидку. Да и к тому же ремонт в квартире был ровесницей самой бабули, нет, грязно тут не было, очень даже мило и уютно, но уж очень всё было древнее. Итак, сделка состоялась, и я стал счастливым обладателем небольшой двушки. За две недели я сделал косметический ремонт в меру своих финансовых возможностей и переехал наконец в своё новое жилище. До этого лет семь скитался я по съёмным хатам и оттого во стократ приятнее было развалиться наконец на диване в своей личной квартире. Всё, что мне удалось накопить за эти семь лет я вложил в жилье и ремонт и теперь остался без средств, но это было не страшно, ведь я работал и деньги были лишь вопросом времени. Итак, потекли дни на территории, где я был хозяином. Работаю я на скорой и поэтому смены мои меняются - день, ночь, бывает и сутки, если кто-то из коллег уходит в отпуск или на больничный. Поэтому, так получалось, что по ночам я, если и бывал дома, то отсыпался без задних ног, совершенно не обращая внимания ни на какие внешние раздражители, музыку, голоса соседей, шаги, чьи-то ссоры и сигналы машин за окном. Пока однажды не случилось это. В тот вечер я был дома, мне выпало счастье целых трёх выходных подряд, поскольку напарник "вернул" мне должок, суточное дежурство. В первые сутки я выспался как сурок. А на вторую ночь решил устроить себе киносеанс с просмотром старого доброго фильма советской эпохи. Заказал себе пиццу и устроился поудобнее в кресле. Примерно в одиннадцать часов ночи я увидел, что на стене появилась какая-то тень. Размером около метра в высоту, с нечёткими неясными очертаниями, она повисла на стене, противоположной от окна, чёрным густым пятном. Я просто заметил её краем глаза, не придав никакого значения. Ну тень и тень. Мало ли. Машина мимо проехала или ещё что. Я продолжил смотреть фильм. Но через несколько минут боковым зрением я уловил какое-то движение в комнате. Я встал, прошёлся по залу, а затем и по всей квартире. Естественно, никого кроме меня тут не было. Я уже направился к своему креслу, как прямо мне под ноги бросился мой кот Кузька, рыжий толстый котяра, которого обычно не сдвинешь с места, а тут на тебе, такая прыть. От неожиданности я замер на месте, а кот, расфуфырившись как шар, подняв хвост трубой и выгнув спину, грозно зашипел, глядя в зал. Но там никого не было! Я, конечно, не робкого десятка, десять лет работы на скорой - занятие не слабонервных, однако тут и я задумался, внутри нарастало волнение и смутное предчувствие чего-то нехорошего. Осторожно заглянув в комнату, я убедился что там по прежнему всё на своих местах и нет ничего необычного. Но витало в воздухе нечто такое, что трудно объяснить словами, некое ощущение чьего-то присутствия. -Так, - сказал я сам себе, - Ну всё, доработался. Пожалуй лучше лечь спать. Я выключил телевизор и устроился поудобнее на диване в зале, спальня моя была пока абсолютно пуста, до её обстановки руки ещё не дошли. Кузька вроде тоже успокоился, сел в моих ногах, уставившись на стену. Я проследил за его взглядом. Может муха там какая залетела или ещё кто? И тут я снова увидел её - тень. Теперь она переместилась чуть дальше в угол и слегка покачивалась. - Да что за ерунда? - подумал я и начал размышлять, - Деревьев за окном нет. Машин на дороге не видно, изредка проедет какой-нибудь припозднившийся водила да и всё, район тут спальный, сильного движения и днём-то нет. Моя мебель не может отбрасывать такую тень. Да у меня и из мебели-то шкаф, диван да пара кресел. Причём шкаф стоит в прихожей. Что может отбрасывать такую тень? Так и не додумавшись до чего-то определённого, я начал засыпать. И только я провалился в неглубокий и поверхностный сон, как почувствовал, что на моей груди лежит или сидит что-то тяжёлое, давящее так сильно, что мне тяжело дышать. Я открыл глаза и то, что я увидел, никак не поддавалось логике. На моей груди сидело мохнатое существо, всё покрытое короткой чёрной шерстью. Руки его были короткими, с длинными тонкими пальцами с когтями. Этими пальцами существо ощупывало моё лицо, внимательно глядя мне в глаза. Но самое страшное было не в этом, а вот в чём - у существа было человеческое лицо... Это было лицо младенца, с чёрными, как смола, глазами. Увидев, что я проснулся, существо скривило свой рот в злобной ухмылке и захихикало, а я заорал во всё горло и вскочил с кровати, отбросив от себя жуткую сущность. Мне это удалось и я, выскочил в прихожую. а затем и в подъезд. Захлопнув за собой дверь, я стоял тяжело дыша и приходя в себя. Внезапно отворилась соседская дверь и на площадку вышел дядя Миша, мужичок лет пятидесяти с чем-то, которому я пару раз делал уколы на дому. - Ты чего? - спросил он меня, - Это ты орал, Санёк? Я молча кивнул в ответ, не в силах что-то произнести. Перед моими глазами всё ещё стояла мерзкая ухмылка той твари. Дядя Миша махнул мне рукой, пригласив к себе. Через несколько минут мы уже сидели на кухне, а на плите шумел чайник. - Простите, что разбудил вас своими воплями, - извинился я, придя в себя. - Ерунда, - ответил дядя Миша, - Я ведь один живу, сам знаешь, могу и до утра просидеть с книгой. Вон их у меня сколько. Библиотека у него и вправду была знатная, несколько шкафов с книгами сверху донизу. Признаться, до него я вообще ни у кого не видел такого количества книг дома, хотя и сам заядлый любитель почитать что-то стоящее. Собственно на этой почве мы с дядей Мишей и сошлись. - Ну а чего случилось-то у тебя? Кошмар приснился? - поинтересовался сосед, разливая по чашкам горячий чай. - А? А, ну да, ну да, кошмар, - рассеянно покивал я, боясь рассказать то, что я увидел на самом деле, ведь это бы означало, что в медицине я теперь могу пребывать лишь в качестве пациента, да и то не в самой приятной её отрасли. - Ну ладно, коли так, - сказал дядя Миша, шумно отхлёбывая чай, - А то я уж было подумал, что этот приходил снова. Я насторожился. - Какой ещё - этот? - осторожно спросил я. - Да заложный. Давно уж его тут не видали. Думали пропал вовсе. - Дядь Миш, расскажи, что это за неведомая зверушка? - попросил я. Дядя Миша внимательно посмотрел на меня, а после начал рассказ. - В квартире-то этой, которую ты купил, Пантелеевна жила. - Ну, знаю, - ответил я. - Знаешь, да не всё, - буркнул дядя Миша, - Ты дальше слушай. Пантелеевна эта занималась разными делами нехорошими, ну там приворожить, отворожить, порчу навести, на картах погадать и всё такое, в общем, сам понимаешь, наверное, что не от Бога это всё. На шее-то, гляжу, крестик у тебя, крещёный значит, должен понимать что к чему. Я кивнул. - Так вот, - продолжил сосед, - Поначалу-то она ничего не умела, так названье одно, шарлатанка она была, прямо сказать, дурила людЯм головы. Раз соврёт, другой, ну и потихоньку люди-то кумекать стали, что она врёт им. Ходить к ней перестали. А тут времена грянули как раз тяжёлые, перестроечные, денег нет, жрать нечего, заводы закрываются, всё рушится. Люди тогда как с ума посходили от горя, кто во что ударился. И у Пантелевны тогда муж попал тоже под сокращение, ну и помыкавшись туда-сюда, от безысходности или ещё от чего взял да и... В общем нашла она его на люстре, уже остыл. А она тогда только-только третьим ребёнком забеременела, даже мужу ещё сказать не успела, не знала, говорит, как подступиться. Этих-то двоих кормить нечем, а тут ещё вот, третий. А теперь и мужа нет. Что делать? Как быть? Решила она от ребенка избавиться, да что-то там не заладилось, уж не знаю что, я в бабских делах не смыслю, ну и не сделали ей эту процедуру, а там и сроки прошли. Но в итоге всё равно ребёнок этот умер у неё. Сразу, как родился. Мы и не ведали что и от чего. А после и узнали страшную правду. Я откуда знаю-то всё, Пантелевна раз с женой моей покойной разговорилась, и понесло её, разоткровенничалась, сроду ни с кем ни слова, а тут. Заявилась к нам, вроде как просто по-соседски, одно-другое, и тут она всё и выложила, то ли душу ей облегчить захотелось, то ли уже не могла терпеть больше как заложный к ней ходит, но вот что она моей супружнице поведала. Когда Пантелевна беременная была, помыкалась она тоже, работы нет, и решила она вновь начать людей принимать, гадать да ворожить. Авось прокатит. И вот однажды один обманутый клиент её чуть и не пришил, нагадала она ему там чего-то эдакого, а оно и не сбылось, естественно. Еле удалось ей выпутаться из той истории. И вот тогда в сердцах и слезах, она возьми да и скажи: - Да хоть бы душу чёрту продала, лишь бы мне кто-то помог! И тут, как в сказке, чёрт к ней и явился. Она, говорит, чуть не родила там же с испугу-то. А тот ей и говорит, мол, душу значит продать готова? Та кивает. Рассмеялся лукавый да и говорит: - Твоя душа мне без надобности, ты и так уже нам служишь, а вот за эту готов я с тобой поторговаться, - и на живот её показывает. Пантелевна недолго думала. - Всё равно ребёнок этот мне не нужен, - решила, да и согласилась. - Ну так по рукам, значит, - заржал чёрт, и добавил, - Будешь ты теперь гадать, как никто не умеет в этом городе, люди к тебе вереницей пойдут, от заказов отбоя не будет, деньги рекой потекут. А вот младенец твой умрёт, как только родится. И не вздумай его самовольно покрестить, помни, что ты его нам обещала! Сказал так и исчез. Ну а дальше всё и было, как он ей сказал, открылся у неё дар, клиенты потянулись. Чего она только тут не творила. А как день родов наступил, родила она в больнице, да ребенок и часу не прОжил, всё как и чёрт ей сказал. Время потекло. А спустя некоторое время и начал он к ней являться. - Кто - он? - снова задал я тот же вопрос. - Да младенец тот. Только не человеком он уже был, а одним из этих... С копытами которые. Сам весь мохнатый, пальцы длинные, когти, на ногах копыта, а лицо человечье. Меня передёрнуло. Дядя Миша заметил это и замолчал. А после и спросил: - Так ты тоже его видел? - Видел, - ответил я. - Ясно, - сказал дядя Миша. Мы молча пили чай, а спустя некоторое время дядя Миша продолжил рассказ. - Стал заложный младенец являться ей. Сначала в виде тени необычной, которая сама по себе двигалась, на стенах появлялся, а после и сам начал показываться. Поначалу ночью только, а после и днём. В квартире невозможно жить стало, сильно шумел заложный, посуду бил, спящих душил, всех клиентов распугал. Он ведь и при них уже стал приходить. До того дошло, что на Пантелевну стал он нападать так, что та сплошь в синяках и укусах ходила. Я сам лично видел её руки. До самого плеча синие. А ещё говорил он ей, что это цветочки ещё, а вот, когда она помрёт, тогда он до неё доберётся и за всё она ответит, что продала его дьяволу. Ну и купила себе Пантелевна новую квартиру и съехала отсюда, в надежде, что отстанет он от неё. А эту квартиру сдавать начала, да только долго тут никто не заживался, месяц проживут тихо, а после и начинается у них... Это тебе она сказала, что к детям уезжает, а на самом деле она уж лет пятнадцать тут не живёт. Да заложный-то этот за ней по пятам ходит, не спас её переезд. Разве ж от такого греха скроешься? Такое сотворила. Душу дитя родного продала. Говорят, что и на новом месте несладко ей было. Так она и бросила своё дело, ворожбу да привороты. Только в грязи этой была она уже по самую шею, так что не отмоешься. Смерти она до ужаса боится. Да только от неё ещё никто не уходил, а годы у Пантелевны уже приличные, скоро придётся ответ держать за свои дела. Так то. А заложный в этой квартире нет-нет да и появится. Давно вот его не было, мы уж тут думали, что всё, а ,вишь, опять пришёл. - И что делать-то, дядь Миш? Продавать только квартиру эту. - Не торопись, - ответил дядя Миша, - Ты вот что, поживи пока у меня, я ведь всё равно один, где что надо у себя, сходишь возьмёшь. Да и мне хорошо, укол где поставишь, когда давление подскочит. Так что у меня тоже своя корысть. Дядя Миша рассмеялся. - А там видно будет, что делать. Так я и поступил. Решиться на продажу долгожданного жилья решимости не хватало, но и испытать ещё раз встречу с тем существом, желания у меня не было. Прожил я у дяди Миши пол-года, за это время свыкся даже, как родные стали мы с ним. Квартиру освятил за это время. А после новость до нас дошла - умерла Пантелевна неделю назад. Я перебрался к себе, первые ночи боялся, конечно, с опаской на всё смотрел. А потом понял, что ушёл заложный. Хочется верить, что после смерти матери душа несчастного младенца всё же ушла в рай... ЕЛЕНА ВОЗДВИЖЕНСКАЯ

Похотливый старый колдун. (Мистическая история) Деревня Черный Омут полностью оправдывала свое название. Она лежала в глубокой низине, стиснутая с трех сторон непроходимыми клюквенными топями, а с четвертой — глухим, вечно хмурым ельником. Солнце заглядывало сюда неохотно, словно брезгуя касаться гнилых соломенных крыш и покосившихся заборов. Но не сырость и не вечные туманы были главной бедой местных жителей. Главной бедой был Игнат. Дом Игната стоял на самом отшибе, у линии, где начинался мертвый лес. Старик жил там столько, сколько помнили самые древние старожилы Омута. Казалось, время над ним не властно: все тот же сухой, как жердь, силуэт, та же редкая седая борода, цепляющаяся за ворот засаленной рубахи, и те же глаза — водянистые, белесые, похожие на рыбью чешую. Все в деревне знали: Игнат — чернокнижник, колдун, человек, продавший душу темной стороне леса. Если у кого-то внезапно дохла скотина, если молоко у коровы становилось горьким, как полынь, или в семье начинался необъяснимый мор — шли на поклон к Игнату. Несли водку, мясо, последние серебряные монеты, только бы он отвел свой черный глаз. Никто не смел перечить ему. До той поры, пока в деревне не расцвела Варя. Варе, дочери мельника Степана, едва минуло семнадцать. Она была словно солнечный луч в этом гиблом месте: русая коса толщиной в руку, щеки горят румянцем, а глаза синие-синие, как весеннее небо до грозы. Девушка славилась добрым нравом и трудолюбием, смеялась так звонко, что даже вечно хмурые соседи невольно улыбались ей вслед. Беда пришла в конце августа, накануне Ильина дня. Варя полоскала белье на мостках у реки. Туман стелился по черной воде, цепляясь за влажные доски. Девушка напевала себе под нос, отжимая тяжелую льняную рубаху, когда внезапно почувствовала спиной ледяной холод. Песня оборвалась. Варя обернулась и вздрогнула: на берегу, опираясь на узловатую палку, стоял Игнат. — Хорошо поешь, пичужка, — проскрипел он, обнажая в улыбке желтые пеньки зубов. Его белесые глаза немигающе буравили девичью фигуру. — Звонко. Аж у меня в груди потеплело. — Здравствуйте, дедушка Игнат, — робко ответила Варя, опуская глаза и торопливо складывая белье в таз. Ей хотелось бежать, но ноги стали ватными. — Что ж ты прячешься от меня, красавица? — колдун шагнул на мостки, и те жалобно заскрипели под его сухим весом. В нос Варе ударил тошнотворный запах прелой земли, старой крови и жженой шерсти. — Посмотри на меня. Посмотри, говорю! Последние слова прозвучали не как просьба, а как приказ — тяжелый, давящий на самую макушку. Варя невольно вскинула голову. Взгляд Игната пригвоздил ее к месту. Ей показалось, что из его глаз потянулись липкие серые нити, опутывающие ее сознание. — Сладкая кровь, — пробормотал колдун, облизнув бледные губы. Скрюченный палец с грязным ногтем потянулся к лицу девушки, коснулся бархатной щеки. От этого прикосновения по коже Вари побежал могильный холод. — Созрела ягодка. Моей будешь. — Не трогайте меня! — Варя резко отшатнулась, едва не уронив таз в реку. Схватив свои вещи, она бросилась прочь, не разбирая дороги, слыша за спиной сухой, каркающий смех старика. С этого дня жизнь Вари превратилась в нескончаемый кошмар. Колдун начал свою осаду. Сначала это были просто «случайные» встречи. Куда бы девушка ни пошла — за водой к колодцу, в лес по ягоды, на околицу — везде она натыкалась на белесый взгляд Игната. Он стоял в тени деревьев или за углами домов, молча наблюдая за ней, словно паук, оценивающий попавшую в паутину муху. Затем начались подарки. Как-то утром мать Вари, Пелагея, нашла на крыльце мертвую ворону, в клюв которой было вложено кольцо, сплетенное из седых волос и красных ниток. На следующий день дверь избы оказалась вымазана чем-то черным и дурно пахнущим, а в косяк были воткнуты ржавые иглы. Степан, отец Вари, скрипел зубами от бессильной ярости, но пойти к Игнату с топором не решался. Все помнили, как десять лет назад один мужик попытался пригрозить колдуну. На следующее утро того мужика нашли в лесу: он сидел под сосной, улыбался и пускал слюни, лишившись рассудка навсегда. — Что же нам делать, Степа? — рыдала по ночам Пелагея, прижимая к себе бледную, осунувшуюся дочь. — Изведет он нашу девочку! Света белого не видит, сохнет на глазах! Игнат тем временем перешел к активным действиям. Он начал приходить к ним во двор. — Отдай девку добром, Степан, — сказал он однажды вечером, стоя у калитки. Лицо колдуна скрывал вечерний мрак, но глаза слабо светились в темноте. — Мое время на исходе, мне молодая кровь нужна, чтобы еще лет полста по земле ходить. Отдашь добровольно — награжу золотом, дом новый поставлю, скотину сберегу от мора. Заартачитесь — сгниете заживо. И она все равно ко мне приползет. Сама приползет, на коленях. С каждой ночью давление колдуна становилось все сильнее. На Варю обрушились черные мороки. Как только она забывалась тревожным сном, ей казалось, что тяжелая, холодная тень ложится на ее грудь, сдавливая дыхание. Скользкие, как щупальца, невидимые руки гладили ее волосы, шею, спускались ниже. Она пыталась кричать, но из горла вырывался лишь сиплый стон. Просыпалась Варя в холодном поту, с синяками на руках и отчетливым запахом могильной земли в комнате. Девушка угасала на глазах. Румянец пропал, под глазами залегли глубокие синие тени. Она перестала есть, вздрагивала от малейшего шороха. Игнат высасывал из нее саму жизнь, готовя сосуд для своего мерзкого ритуала. Поняв, что муж не осмелится пойти на верную смерть, а дочь до конца недели не доживет, Пелагея приняла отчаянное решение. В глухую полночь, дождавшись, пока Степан уснет тяжелым беспокойным сном, она накинула на плечи темный платок, сунула за пазуху узелок с отложенными на черный день серебряными серьгами и выскользнула из дома. Ее путь лежал через Черный лес в соседнее село Светлое. Там, по слухам, жила баба Клава — знахарка, ведунья, шептуха. В отличие от Игната, она не водилась с нечистью, а лечила травами, молитвами и светлой силой. Говорили, что ее боялись даже самые черные бесы. Дорога через лес была страшной. Ветви цеплялись за подол, ухали совы, в кустах мерещились горящие глаза приспешников Игната. Пелагея бежала, молясь всем святым, сбивая ноги в кровь. К рассвету, еле живая от усталости и страха, она упала на крыльцо крепкой, аккуратной избы на краю Светлого. Дверь тотчас скрипнула. На пороге стояла сухонькая, но невероятно прямая старуха с пронзительными, как два осколка льда, голубыми глазами. На ней был чистый белый передник. Из избы пахло сушеной мятой, медом и ладаном. — Знаю, с чем пришла, Пелагея, — сказала баба Клава, не дав женщине и рта раскрыть. Голос ее был ровным, глубоким, совсем не старческим. — Заходи. В избе знахарка усадила гостью за стол, налила кружку горячего травяного отвара. — Игнат совсем из ума выжил, — задумчиво произнесла Клава, перебирая в руках деревянные четки. — Он ведь уже не человек почти. Оболочка пустая, гнилью набитая. Жизнь свою чужой кровью да чужими слезами продлевает. Девку вашу он заприметил не просто так. У Вари душа светлая, сильная. Если он ее сломает да себе заберет, еще век здесь царствовать будет. А если не сломает — просто высушит, как паук муху, до пустой шкурки. — Помоги, матушка! — взмолилась Пелагея, падая на колени и протягивая узелок с серьгами. — Все отдам, жизнь свою отдам, только Варечку спаси! — Серебро свое спрячь, — строго ответила баба Клава, усаживая женщину обратно. — Не за мзду я с черной гнилью бьюсь. Я этого старого упыря давно хотела окоротить, да повода не было. Он в чужие пределы не лез, законы соблюдал. А теперь, видать, голод его совсем ослепил. Ошибку он совершил, жадность его и погубит. Они вернулись в Черный Омут на телеге, когда солнце уже начало клониться к закату. Клава действовала быстро и молча. Выгнала насмерть перепуганного Степана во двор, велев ему сидеть в сарае и не высовываться, что бы он ни услышал. Пелагею посадила в угол за печь с иконой в руках. Сама же знахарка принялась за работу. Она рассыпала по периметру комнаты крупную соль, нашептывая скороговоркой древние охранные слова. На каждое окно положила по ветке рябины и пучку полыни. Посреди комнаты, на половицах, мелом начертила сложный символ, похожий на звезду, вписанную в круг. Варю она усадила в центр этого круга. — Слушай меня внимательно, девонька, — сказала баба Клава, глядя прямо в воспаленные от недосыпа глаза Вари. — Сегодня ночью он придет. Не морок пустит, а сам явится, во плоти, чтобы забрать тебя. Он думает, ты уже сломлена. Что бы ни происходило, что бы ты ни видела — не выходи из круга мела и из круга соли. И главное — смотри ему в глаза. Страх свой проглоти. Если он увидит, что ты его больше не боишься, половина его силы прахом пойдет. Наступила ночь. Луна спряталась за густыми тучами. В деревне стало тихо так, словно все живое разом вымерло. Не гавкали собаки, не стрекотали кузнечики. Около полуночи в дверь тихо постучали. Стук был сухой, размеренный. Тук… Тук… Тук… Пелагея за печкой тихонько заскулила. Варя вцепилась побелевшими пальцами в подол своей рубахи. Дождавшись, когда ответа не последует, незваный гость снаружи тяжело вздохнул. В следующий миг тяжелая дубовая дверь, запертая наглухо, с треском распахнулась настежь, словно от удара тараном. В избу ворвался ледяной ветер, гася свечи и взметая со стола мелкий сор. На пороге стоял Игнат. В темноте он казался выше ростом, плечи расправились. От него исходила волна такой плотной злобы, что воздух в избе стал тяжелым и вязким. — Не спишь, невесточка? — прохрипел он. Глаза его во мраке мерцали гнилушечным зеленоватым светом. — Сама пойдешь со мной, или за волосы тащить придется? Он шагнул через порог. И тут из тени угла, словно из ниоткуда, шагнула баба Клава. В руке она держала зажженную лучину, которая странным образом не погасла на ветру. — Не по зубам тебе этот кусок, Игнат, — спокойно, но так, что зазвенела посуда на полках, произнесла знахарка. — Подавишься. Колдун замер. Его белесые глаза сузились, превратившись в узкие щелочки. — Клавдия… — прошипел он с нескрываемой ненавистью. — Чего приперлась? Не твоя деревня, не твой скот. В мои дела не лезь. Уйди добром, старуха, иначе пепел от тебя по ветру развею. — Была б я старухой, испугалась бы, — усмехнулась Клава. Она сделала шаг вперед, закрывая собой Варю. — Ты закон преступил, Игнат. Девицу светлую против воли чернить вздумал. Не будет тебе пощады. Игнат вскинул узловатые руки с длинными черными ногтями. По избе поползли живые тени, отрываясь от стен. Они тянулись к Варе, извиваясь, как змеи. Ветер завыл тошнотворным собачьим воем. — Моя! — взревел колдун, и его лицо начало искажаться, обнажая истинное, нечеловеческое естество — серую, покрытую струпьями морду с острыми клыками. — А ну, назад, нежить! — рявкнула баба Клава. Выхватив из кармана передника горсть сверкающей серебряной пыли, перемешанной с какими-то сухими травами, она с силой швырнула ее в лицо Игнату. Пыль вспыхнула в воздухе ослепительно белым светом. Колдун завизжал — пронзительно, на одной ноте, схватившись за лицо. Тени, потянувшиеся к Варе, разбились о линию соли, зашипев и растворившись в воздухе. — Ты сгнил изнутри, Игнат! — голос Клавы теперь звучал подобно грому, словно говорила не сухонькая женщина, а некая грозная древняя сила. — Ты кормился страхом! Теперь жри свой собственный! Знахарка достала из-за пазухи небольшое веретено из осины, плотно обмотанное суровой ниткой. Она начала быстро разматывать нить. — Как нить вьется, так и жизнь твоя черная рвется! Что взял — отдай, что выпил — верни! С каждым витком, который сбрасывала Клава, Игнат корчился в агонии. Невидимая сила прижимала его к полу. Его одежда начала тлеть, источая запах паленой шерсти и серы. Он хрипел, проклиная Клаву, пытался ползти к двери, но невидимые путы, словно вырвавшиеся из самой земли, крепко держали его за ноги. Варя смотрела на распластанного по полу колдуна. Страх пропал. Перед ней ползало жалкое, омерзительное существо, вызывающее лишь гадливость и жалость. Девушка вспомнила наставления и, подняв подбородок, посмотрела прямо в белесые, полные злобы и ужаса глаза Игната. — Я не боюсь тебя, — твердо и громко сказала Варя. Это стало последним ударом для колдуна. Лишившись подпитки страхом, его темная магия обратилась против него самого. Веретено в руках Клавы опустело. — Все, — выдохнула она, бросив осиновую палочку на пол. Тело Игната содрогнулось в последний раз. А затем начало стремительно усыхать. За несколько ударов сердца кожа его почернела и скукожилась, обтянув кости. Плоть рассыпалась в серый прах. Через минуту на полу перед дверью осталась лежать лишь кучка отвратительно пахнущего пепла и пустая, истлевшая одежда. Тишина, на этот раз спокойная и чистая, опустилась на избу. Ветер стих. В окно робко заглянул лунный луч, осветив бледное, но умиротворенное лицо Вари. Из-за печи выбралась плачущая Пелагея и бросилась обнимать дочь. Баба Клава тяжело опустилась на лавку, вытирая пот со лба. Она выглядела постаревшей и уставшей, но глаза ее светились торжеством. — Вот и все, — тихо сказала она. — Выметайте эту грязь за порог, да порог святой водой окропите. А завтра поутру баньку истопите, пусть Варя смоет с себя остатки этого морока. На следующее утро деревня Черный Омут словно проснулась от векового сна. Густой, зловонный туман, вечно висевший над рекой, рассеялся. Солнце ярко осветило деревню. Когда мужики, осмелев, пошли к дому Игната, они обнаружили, что старая изба провалилась внутрь себя, словно под ней разверзлась земля. Варя быстро пошла на поправку. В ее глазах снова заблестели озорные искорки, а щеки налились румянцем. А баба Клава, собрав не хитрые гостинцы от благодарных селян, уехала к себе в Светлое, строго наказав жить по совести и чертовщину на порог не пускать.

Деревня. (Мистическая история) Январь 1996 года выдался аномально лютым. Морозы в нашей Новгородской области стояли за минус двадцать, а снега намело столько, что низкие штакетники скрылись под белым панцирем. Мне тогда едва исполнилось шестнадцать. Родители, пытаясь спасти свой мелкий челночный бизнес от очередного дефолта, спешно уехали в Чехию за товаром, а меня сослали от греха и городских соблазнов подальше — в глухую деревню Заречье, к бабушке Тоне.Я ненавидел эту идею. Без телевизора с нормальными каналами, без приставки «Sega» и друзей городская зима казалась потерянной. Из развлечений у меня был только китайский кассетный плеер с двумя стремительно садящимися батарейками да единственная кассета «Агаты Кристи». Деревня встретила меня запахом печного дыма, собачьим лаем и гнетущей, звенящей тишиной, от которой закладывало уши.Бабушка Тоня была женщиной старой закалки. Маленькая, сгорбленная, но с удивительно цепким, ясным взглядом выцветших голубых глаз. Она всю жизнь проработала фельдшером, верила в Бога, но еще больше — в древние лесные приметы, которые казались мне диким анахронизмом.— Ты, Антоша, за ограду вечером не суйся, — предупредила она в первый же день, ставя передо мной дымящуюся тарелку щей. — Ночи сейчас темные. И лес близко.— Баб Тонь, ну какие волки? — я снисходительно усмехнулся, поправляя на себе свитер «Boys», писк тогдашней моды. — У нас конец двадцатого века. Космос осваиваем.Она посмотрела на меня тяжело, вытирая руки о передник.— Космос — он там, высоко. А тайга — она вот, за порогом. И ей твои ракеты без надобности. Одно запомни: если ночью кто со двора позовет по имени — не откликайся и к окну не подходи. Понял?Я только закатил глаза, нацепив наушники.События начали разворачиваться на третью ночь моего пребывания. К вечеру разыгралась страшная метель. Ветер не просто выл, он с каким-то остервенением рвал шифер на крыше, а снег сек в окна, как мелкая дробь. Свет, как это часто бывало в 90-е, вырубили еще в обед. Бабушка зажгла керосиновую лампу, отбрасывающую на бревенчатые стены причудливые, дергающиеся тени.Около восьми вечера в сенях раздался грохот. Кто-то яростно колотил в тяжелую дубовую дверь. Бабушка напряглась, перекрестилась и, взяв кочергу, неслышно подошла к порогу.— Кто там? — крикнула она, стараясь перекричать вой пурги.— Тонь… Тоня, открой! Ради Христа, открой! — голос был сорванный, хриплый, полный первобытного ужаса.Бабушка откинула засов. В избу вместе с клубами морозного пара ввалился сосед, дядя Миша — местный тракторист и горький пьяница, похоронивший жену лет пять назад. Сейчас он был трезв как стекло. Его старый ватник был порван, лицо побелело, а руки дрожали так, что он не мог расстегнуть пуговицы.— Михал, ты чего? — ахнула бабушка, запирая дверь на два оборота. — Замерз же насмерть!Дядя Миша сполз по стене на пол, часто и тяжело дыша. Его глаза дико бегали по комнате.— Она там… Тоня… Она меня звала, — прохрипел он, хватая ртом воздух.— Кто звал? Белая горячка тебя звала? Я тебе говорила, допьешься!— Не пил я! — вдруг заорал он так, что я вздрогнул. — Три дня ни капли! Я в дровяник пошел… А оттуда, из-за старой бани, голос. Настин голос, Тонь! Прямо как живая. «Мишенька, — говорит, — иди сюда, я тебе шарфик принесла, холодно». Я как стоял с поленом, так и обомлел. А оно смеется… И голос такой… эхом отдается, будто со всех сторон сразу.Бабушка резко побледнела. Она молча подошла к шкафчику, достала спичечный коробок и крупную соль. Щедро сыпанула вдоль порога и бросила щепотку на подоконник. Мне стало не по себе. Спектакль казался слишком реалистичным.— Спать ложись, Миша. На печку лезь. И не вздумай к двери подходить, — отрезала она.Ночью я долго не мог уснуть. Метель бушевала с невероятной силой. Дядя Миша спал на печи, изредка тревожно постанывая во сне. Бабушка дремала в кресле-качалке, так и не разобрав постель. Я лежал на старом скрипучем диване у окна, завернувшись в колючее шерстяное одеяло.Часы-ходики пробили два часа ночи. И вдруг ветер стих. Не постепенно, а резко, словно кто-то выключил звук. В повисшей мертвой тишине я услышал звук.Тук. Тук. Тук.Кто-то мягко стучал в замерзшее стекло прямо над моей головой. Я замер, чувствуя, как по спине потек липкий пот. Это был второй этаж — дом стоял на высоком каменном фундаменте, и до окна было добрых три метра от земли.Тук. Тук.— Антоша… — раздался приглушенный стеклопакетом, но абсолютно четкий голос. Голос моей мамы.Сердце рухнуло куда-то в желудок. Это было невозможно. Мама сейчас в Праге. У нас даже стационарного телефона в деревне нет, не говоря уже о сотовых, которые в 96-м были только у братков в малиновых пиджаках.— Антоша, сынок, открой… Машина сломалась на трассе, мы с папой так замерзли. Пусти нас в дом.Голос был жалобным, продрогшим. Мой разум отчаянно пытался найти логическое объяснение. Может, они не улетели? Может, решили приехать за мной сюрпризом? Я сбросил одеяло. Ноги сами коснулись ледяного пола. Я сделал шаг к окну, рука потянулась к шпингалету.Вдруг железная хватка сомкнулась на моем запястье. Бабушка Тоня стояла рядом. В полутьме ее лицо казалось высеченным из камня.— Куда? — одними губами прошептала она.— Там… там мама, — мой голос дрогнул, слезы предательски подступили к горлу. — Они замерзнут, баб Тонь!— Нет там твоей матери, — ее пальцы впились в мою руку до синяков. — Смотри на окно. Но шторы не трогай.Я присмотрелся. Сквозь морозные узоры на стекле пробивался тусклый лунный свет. И в этом свете я увидел тень. Она была вытянутой, неестественно длинной, словно кто-то очень высокий прижался к стеклу снаружи. Голова фигуры дергалась из стороны в сторону.— Антоша… ну что же ты? — голос за окном внезапно изменился. Он стал металлическим, пустым, лишенным интонаций. А потом голос мамы плавно перетек в бас моего отца. — Открывай, щенок, кому говорят!Я отшатнулся так резко, что сбил бы стул, если бы бабушка меня не удержала. Тень за окном метнулась в сторону. Вокруг дома раздался хруст снега. Кто-то ходил по сугробам тяжелыми, быстрыми шагами. Шаги перешли на бег, и вдруг раздался смех. Это смеялся дядя Миша, мама, отец и совершенно незнакомая женщина одновременно — чудовищный хор голосов, слившийся в один пронзительный визг, который перекрыл завывшую с новой силой метель.Бабушка быстро закрепила над окном веточку сухой рябины и начала читать незнакомую мне молитву — быструю, похожую на заговор. Скрежет по бревнам снаружи продолжался еще час. Входную дверь дергали с такой силой, что дубовые доски стонали, но старый кованый засов держал намертво.Я просидел на полу до самого рассвета, зажав уши руками.Утром солнце осветило комнату так ярко, что резало глаза. Метель улеглась. Дядя Миша, проснувшись, ничего не помнил о ночных событиях, только жаловался на головную боль и спешно ушел домой, бормоча извинения.Когда мы с бабушкой вышли на крыльцо расчищать снег, я замер. Двор был девственно чист, занесен ровным слоем свежего снега. Но под моим окном, на самом верху трехметрового фундамента, прямо на обледенелом подоконнике, виднелись следы. Огромные, босые отпечатки ног с неестественно длинными пальцами. Они шли по стене дома вертикально вниз, спрыгивали в сугроб и обрывались в нескольких метрах от забора, словно это нечто просто растворилось в воздухе или улетело.Бабушка Тоня молча смахнула следы веником.— Вот тебе и спутники, Антоша, — тихо сказала она. — Иди в дом. Чай стынет.В тот день я навсегда спрятал плеер на дно чемодана. В тишине деревенского дома, под мерное тиканье ходиков, я впервые понял, что мир гораздо больше, древнее и страшнее, чем написано в моих школьных учебниках по физике. А родители вернулись через неделю. Они ни разу не были в Новгородской области в ту зиму.

Мертвая гадалка(Мистическая история) Дождь хлестал по лобовому стеклу с такой силой, что дворники едва справлялись. Иван вглядывался в размытые очертания кривых крестов и покосившихся оград. Старое цыганское кладбище на окраине заброшенной деревни выглядело так, словно сама земля пыталась выплюнуть его на поверхность. Он заглушил мотор. В кармане тяжелила руку старая серебряная монета — плата, которую велел принести седой барон Грозул. Ивану было плевать на проклятия, на байки местных и на здравый смысл. Месяц назад его невеста, Анна, исчезла. Полиция разводила руками, частные детективы брали деньги и исчезали, а экстрасенсы из телевизора несли чушь. Единственной зацепкой стало слово «Земфира», выцарапанное Анной на зеркале в ванной перед уходом. — Ты ищешь ту, что давно мертва, парень, — сказал ему вчера Грозул, пуская кольца едкого дыма в прокуренном баре. — Земфира была величайшей шувани, гадалкой, что видела нити судеб. Но она отдала Богу душу тридцать лет назад. Ее прокляли собственные соплеменники за связь с потусторонним. — Мне плевать, — сухо ответил Иван. — Как мне с ней поговорить? Старик долго смотрел на него, а затем бросил на стол тусклую монету. — В полночь. На перекрестке двух главных аллей. Капни своей кровью на серебро и позови. Но помни: мертвые не любят, когда их будят. И они никогда не лгут, даже если правда рвет сердце на части. Иван вышел из машины. Ветер ледяными иглами впивался в кожу. Он шел по раскисшей земле, светя перед собой тусклым фонариком. Перекресток нашелся быстро: огромный черный памятник, обвитый сухими лозами, возвышался над остальными плитами. Ни имени, ни дат. Только выбитый в камне ворон. Иван достал охотничий нож и без колебаний полоснул себя по ладони. Горячая кровь закапала на серебряную монету. — Земфира, — произнес он, бросая монету в грязь крест-накрест. — Земфира, приди. Я плачу кровью за правду. Сначала ничего не происходило. Лишь шум дождя. Но затем воздух резко остыл. Капли дождя повисли в воздухе, словно кто-то нажал на паузу. Земля у перекрестка задрожала. Извивающиеся лозы на памятнике зашевелились, как живые змеи, и начали расползаться в стороны. Из сырой земли ударил столб густого, зеленоватого тумана. Он закручивался спиралью, уплотняясь и принимая человеческие очертания. Перед Иваном стояла женщина. Или то, что от нее осталось. На ней были истлевшие многослойные юбки, когда-то яркие, а теперь похожие на саван. На длинных черных волосах — серебряные мониста, почерневшие от времени. Ее лицо было пугающе красивым: бледная, как воск, кожа обтягивала острые скулы, губы были черными, а вместо глаз — два провала, в которых горело холодное изумрудное пламя. — Кровь горяча… — ее голос звучал как шорох сухих листьев, шелестящих по камню. Она плавно скользнула к Ивану, не касаясь земли. — А сердце бьется так быстро… Зачем ты потревожил мой сон, чужак? — Мне нужна Анна, — хрипло сказал Иван, стараясь не отступать. — Месяц назад она исчезла. Она написала твое имя. Мертвая гадалка запрокинула голову и издала звук, похожий на смех, хотя ее губы почти не двигались. — Анна… Красивая девочка. С волосами цвета пшеницы и глазами испуганной лани. Да, она приходила ко мне. Точнее, к моей могиле. — Зачем? Где она?! — О, глупый мальчик. Ты хочешь знать правду, но готов ли ты к ней? — Земфира приблизила свое лицо к лицу Ивана. От нее пахло озоном, землей и старой кровью. — Она приходила не за гаданием. Она приходила совершить сделку. Иван замер. — Какую сделку? Земфира протянула полуистлевшую руку с длинными острыми ногтями и коснулась его груди. Там, где билось сердце. Ее прикосновение обожгло холодом сквозь куртку. — Полгода назад врачи вынесли тебе приговор. Неоперируемая аневризма. Ты должен был умереть. Но ты жив, здоров и стоишь здесь. — Что ты несешь? Я никогда не был серьезно болен. Я проходил осмотр… — Потому что болезнь забрали! — резко оборвала его гадалка. — Твоя Анна нашла старинные книги. Она узнала, что я могу провести ее на Перекресток Теней. Туда, где заключаются контракты на кровь. Она отдала свою жизнь Хозяину Перекрестка, чтобы он вычеркнул твою болезнь. Она сейчас там, в Бездне. Ее душа служит оплатой за твое дыхание. Мир покачнулся. Иван вспомнил, как полгода назад Анна ходила сама не своя, как она плакала по ночам, когда думала, что он спит. Он думал, что это из-за стресса на работе. А она прощалась с ним. — Нет… — прошептал он, падая на колени в грязь. — Нет, этого не может быть. Зачем?! — Потому что она любила тебя больше, чем свою бессмертную душу, — тихо ответила Земфира, и в ее бесстрастном голосе вдруг промелькнула человеческая печаль. — Как когда-то я любила человека, ради которого приняла проклятие своего табора и смерть. — Верни ее, — Иван поднял на призрака полные слез и ярости глаза. — Верни ее! Забери мою жизнь, верни ей ее! — Я не могу, — покачала головой Земфира. — Контракт подписан. Внезапно воздух прорезал оглушительный вой. Он шел не от ветра. Он шел из-под земли. Памятники вокруг начали трескаться. — Ты привел за собой хвост, глупец! — прошипела Земфира, ее изумрудные глаза вспыхнули ярче. — Хозяин Перекрестка почувствовал, что ты узнал правду. Высший закон нарушен — спасенный не должен знать о жертве! Из-за надгробных плит начали вытекать черные, похожие на смолу тени. Они принимали форму огромных псов с красными, как угли, глазами. Гончие Бездны. — Уходи! — крикнула Земфира. — Если они разорвут тебя здесь, жертва Анны будет напрасной! — Я без нее не уйду! — заорал Иван, выхватывая нож. Это было жалко оружие против демонов, но он не собирался сдаваться. Первая гончая прыгнула. Иван инстинктивно выставил руку, но зубы твари сомкнулись бы на его горле, если бы не Земфира. Мертвая цыганка махнула рукой, и из земли вырвались ржавые цепи. Они обвили шею теневого пса и с силой дернули назад, вдавливая его в грязь. Пес заскулил и рассыпался пеплом. — Я же сказала, уходи! Моя магия питается кладбищенской землей, но их слишком много! — кричала она, перекрывая вой. Еще три гончие бросились одновременно. Земфира вскинула обе руки. Серебряные мониста на ее шее раскалились добела. Она начала читать заклинание на старом цыганском диалекте — резкие, гортанные звуки, от которых у Ивана заложило уши. Зеленое пламя сорвалось с ее пальцев, создавая вокруг них стену огня. Тени бились об нее, шипя и растворяясь, но на их место приходили новые. Огонь начал тускнеть. Фигура Земфиры стала прозрачной. — Послушай меня, мальчик! — тяжело дыша (если призраки могут дышать), сказала она, обернувшись к Ивану. — Есть только один способ все исправить. Я мертва. Я застряла между мирами за свои грехи. Хозяину Перекрестка нужна живая душа или сильная магия. Моя душа давно сгнила, но во мне есть сила. Я могу разорвать контракт Анны. — Что будет с тобой? — крикнул Иван, отбивая ножом кинувшуюся сквозь пламя тень. Серебро обожгло демона, и тот с визгом отскочил. — Я исчезну навсегда. Ни рая, ни ада. Пустота. — Зачем тебе это? Зачем тебе спасать нас? Земфира грустно улыбнулась. Огонь в ее глазах на секунду стал мягким, почти теплым. — Потому что я завидую вам. Я вижу, что любовь пережила смерть. Я хочу верить, что ради этого стоит рискнуть вечностью. Она не стала ждать ответа. Земфира сорвала с шеи свои серебряные мониста — якорь, который держал ее в этом мире. С истошным криком она раздавила их в своих иссохших руках. Стена зеленого пламени взорвалась, превращаясь в ослепительную волну света. Ударная волна сшибла Ивана с ног. Он ударился головой о камень и на мгновение потерял сознание. В ушах звенело. Сквозь тяжелые веки он видел, как зеленоватый свет поглощает черных псов. Они растворялись в воздухе, не оставляя даже пепла. В самом центре света стояла Земфира. Ее фигура распадалась на тысячи светящихся искр. — Она проснется дома, — услышал Иван шепот в своей голове. Голос Земфиры звучал так тихо, словно доносился с другой планеты. — Живи за двоих, Иван. Живи… Свет вспыхнул в последний раз и погас. Иван с трудом открыл глаза. Дождь прекратился. Тучи расступились, пропуская первые бледные лучи рассвета. На кладбище стояла абсолютная, звенящая тишина. Памятник с вороном был чист, лозы высохли и опали. От Земфиры не осталось и следа. Грязь хлюпнула под ногами, когда Иван шатаясь поднялся. Он потрогал свою грудь. Сердце билось ровно, сильно. Его телефон, намокший в кармане, внезапно завибрировал. На экране высветилось имя: «Аня». Дрожащими руками, перепачканными в крови и грязи, он нажал на кнопку ответа. — Ваня? — раздался в трубке сонный, испуганный, но такой родной голос. — Ваня, где я? Я ничего не помню. Мне приснился такой страшный сон… Иван осел на землю, прислонившись к холодному чужому надгробию, и закрыл лицо руками. — Я скоро буду, родная, — прошептал он, глотая слезы. — Я уже еду домой.