Похотливый старый колдун.

(Мистическая история)
Деревня Черный Омут полностью оправдывала свое название. Она лежала в глубокой низине, стиснутая с трех сторон непроходимыми клюквенными топями, а с четвертой — глухим, вечно хмурым ельником. Солнце заглядывало сюда неохотно, словно брезгуя касаться гнилых соломенных крыш и покосившихся заборов. Но не сырость и не вечные туманы были главной бедой местных жителей. Главной бедой был Игнат.
Дом Игната стоял на самом отшибе, у линии, где начинался мертвый лес. Старик жил там столько, сколько помнили самые древние старожилы Омута. Казалось, время над ним не властно: все тот же сухой, как жердь, силуэт, та же редкая седая борода, цепляющаяся за ворот засаленной рубахи, и те же глаза — водянистые, белесые, похожие на рыбью чешую. Все в деревне знали: Игнат — чернокнижник, колдун, человек, продавший душу темной стороне леса. Если у кого-то внезапно дохла скотина, если молоко у коровы становилось горьким, как полынь, или в семье начинался необъяснимый мор — шли на поклон к Игнату. Несли водку, мясо, последние серебряные монеты, только бы он отвел свой черный глаз.
Никто не смел перечить ему. До той поры, пока в деревне не расцвела Варя.
Варе, дочери мельника Степана, едва минуло семнадцать. Она была словно солнечный луч в этом гиблом месте: русая коса толщиной в руку, щеки горят румянцем, а глаза синие-синие, как весеннее небо до грозы. Девушка славилась добрым нравом и трудолюбием, смеялась так звонко, что даже вечно хмурые соседи невольно улыбались ей вслед.
Беда пришла в конце августа, накануне Ильина дня. Варя полоскала белье на мостках у реки. Туман стелился по черной воде, цепляясь за влажные доски. Девушка напевала себе под нос, отжимая тяжелую льняную рубаху, когда внезапно почувствовала спиной ледяной холод. Песня оборвалась. Варя обернулась и вздрогнула: на берегу, опираясь на узловатую палку, стоял Игнат.
— Хорошо поешь, пичужка, — проскрипел он, обнажая в улыбке желтые пеньки зубов. Его белесые глаза немигающе буравили девичью фигуру. — Звонко. Аж у меня в груди потеплело.
— Здравствуйте, дедушка Игнат, — робко ответила Варя, опуская глаза и торопливо складывая белье в таз. Ей хотелось бежать, но ноги стали ватными.
— Что ж ты прячешься от меня, красавица? — колдун шагнул на мостки, и те жалобно заскрипели под его сухим весом. В нос Варе ударил тошнотворный запах прелой земли, старой крови и жженой шерсти. — Посмотри на меня. Посмотри, говорю!
Последние слова прозвучали не как просьба, а как приказ — тяжелый, давящий на самую макушку. Варя невольно вскинула голову. Взгляд Игната пригвоздил ее к месту. Ей показалось, что из его глаз потянулись липкие серые нити, опутывающие ее сознание.
— Сладкая кровь, — пробормотал колдун, облизнув бледные губы. Скрюченный палец с грязным ногтем потянулся к лицу девушки, коснулся бархатной щеки. От этого прикосновения по коже Вари побежал могильный холод. — Созрела ягодка. Моей будешь.
— Не трогайте меня! — Варя резко отшатнулась, едва не уронив таз в реку. Схватив свои вещи, она бросилась прочь, не разбирая дороги, слыша за спиной сухой, каркающий смех старика.
С этого дня жизнь Вари превратилась в нескончаемый кошмар. Колдун начал свою осаду. Сначала это были просто «случайные» встречи. Куда бы девушка ни пошла — за водой к колодцу, в лес по ягоды, на околицу — везде она натыкалась на белесый взгляд Игната. Он стоял в тени деревьев или за углами домов, молча наблюдая за ней, словно паук, оценивающий попавшую в паутину муху.
Затем начались подарки. Как-то утром мать Вари, Пелагея, нашла на крыльце мертвую ворону, в клюв которой было вложено кольцо, сплетенное из седых волос и красных ниток. На следующий день дверь избы оказалась вымазана чем-то черным и дурно пахнущим, а в косяк были воткнуты ржавые иглы.
Степан, отец Вари, скрипел зубами от бессильной ярости, но пойти к Игнату с топором не решался. Все помнили, как десять лет назад один мужик попытался пригрозить колдуну. На следующее утро того мужика нашли в лесу: он сидел под сосной, улыбался и пускал слюни, лишившись рассудка навсегда.
— Что же нам делать, Степа? — рыдала по ночам Пелагея, прижимая к себе бледную, осунувшуюся дочь. — Изведет он нашу девочку! Света белого не видит, сохнет на глазах!
Игнат тем временем перешел к активным действиям. Он начал приходить к ним во двор.
— Отдай девку добром, Степан, — сказал он однажды вечером, стоя у калитки. Лицо колдуна скрывал вечерний мрак, но глаза слабо светились в темноте. — Мое время на исходе, мне молодая кровь нужна, чтобы еще лет полста по земле ходить. Отдашь добровольно — награжу золотом, дом новый поставлю, скотину сберегу от мора. Заартачитесь — сгниете заживо. И она все равно ко мне приползет. Сама приползет, на коленях.
С каждой ночью давление колдуна становилось все сильнее. На Варю обрушились черные мороки. Как только она забывалась тревожным сном, ей казалось, что тяжелая, холодная тень ложится на ее грудь, сдавливая дыхание. Скользкие, как щупальца, невидимые руки гладили ее волосы, шею, спускались ниже. Она пыталась кричать, но из горла вырывался лишь сиплый стон. Просыпалась Варя в холодном поту, с синяками на руках и отчетливым запахом могильной земли в комнате.
Девушка угасала на глазах. Румянец пропал, под глазами залегли глубокие синие тени. Она перестала есть, вздрагивала от малейшего шороха. Игнат высасывал из нее саму жизнь, готовя сосуд для своего мерзкого ритуала.
Поняв, что муж не осмелится пойти на верную смерть, а дочь до конца недели не доживет, Пелагея приняла отчаянное решение. В глухую полночь, дождавшись, пока Степан уснет тяжелым беспокойным сном, она накинула на плечи темный платок, сунула за пазуху узелок с отложенными на черный день серебряными серьгами и выскользнула из дома.
Ее путь лежал через Черный лес в соседнее село Светлое. Там, по слухам, жила баба Клава — знахарка, ведунья, шептуха. В отличие от Игната, она не водилась с нечистью, а лечила травами, молитвами и светлой силой. Говорили, что ее боялись даже самые черные бесы.
Дорога через лес была страшной. Ветви цеплялись за подол, ухали совы, в кустах мерещились горящие глаза приспешников Игната. Пелагея бежала, молясь всем святым, сбивая ноги в кровь. К рассвету, еле живая от усталости и страха, она упала на крыльцо крепкой, аккуратной избы на краю Светлого.
Дверь тотчас скрипнула. На пороге стояла сухонькая, но невероятно прямая старуха с пронзительными, как два осколка льда, голубыми глазами. На ней был чистый белый передник. Из избы пахло сушеной мятой, медом и ладаном.
— Знаю, с чем пришла, Пелагея, — сказала баба Клава, не дав женщине и рта раскрыть. Голос ее был ровным, глубоким, совсем не старческим. — Заходи.
В избе знахарка усадила гостью за стол, налила кружку горячего травяного отвара.
— Игнат совсем из ума выжил, — задумчиво произнесла Клава, перебирая в руках деревянные четки. — Он ведь уже не человек почти. Оболочка пустая, гнилью набитая. Жизнь свою чужой кровью да чужими слезами продлевает. Девку вашу он заприметил не просто так. У Вари душа светлая, сильная. Если он ее сломает да себе заберет, еще век здесь царствовать будет. А если не сломает — просто высушит, как паук муху, до пустой шкурки.
— Помоги, матушка! — взмолилась Пелагея, падая на колени и протягивая узелок с серьгами. — Все отдам, жизнь свою отдам, только Варечку спаси!
— Серебро свое спрячь, — строго ответила баба Клава, усаживая женщину обратно. — Не за мзду я с черной гнилью бьюсь. Я этого старого упыря давно хотела окоротить, да повода не было. Он в чужие пределы не лез, законы соблюдал. А теперь, видать, голод его совсем ослепил. Ошибку он совершил, жадность его и погубит.
Они вернулись в Черный Омут на телеге, когда солнце уже начало клониться к закату. Клава действовала быстро и молча. Выгнала насмерть перепуганного Степана во двор, велев ему сидеть в сарае и не высовываться, что бы он ни услышал. Пелагею посадила в угол за печь с иконой в руках.
Сама же знахарка принялась за работу. Она рассыпала по периметру комнаты крупную соль, нашептывая скороговоркой древние охранные слова. На каждое окно положила по ветке рябины и пучку полыни. Посреди комнаты, на половицах, мелом начертила сложный символ, похожий на звезду, вписанную в круг.
Варю она усадила в центр этого круга.
— Слушай меня внимательно, девонька, — сказала баба Клава, глядя прямо в воспаленные от недосыпа глаза Вари. — Сегодня ночью он придет. Не морок пустит, а сам явится, во плоти, чтобы забрать тебя. Он думает, ты уже сломлена. Что бы ни происходило, что бы ты ни видела — не выходи из круга мела и из круга соли. И главное — смотри ему в глаза. Страх свой проглоти. Если он увидит, что ты его больше не боишься, половина его силы прахом пойдет.
Наступила ночь. Луна спряталась за густыми тучами. В деревне стало тихо так, словно все живое разом вымерло. Не гавкали собаки, не стрекотали кузнечики.
Около полуночи в дверь тихо постучали.
Стук был сухой, размеренный. Тук… Тук… Тук…
Пелагея за печкой тихонько заскулила. Варя вцепилась побелевшими пальцами в подол своей рубахи.
Дождавшись, когда ответа не последует, незваный гость снаружи тяжело вздохнул. В следующий миг тяжелая дубовая дверь, запертая наглухо, с треском распахнулась настежь, словно от удара тараном. В избу ворвался ледяной ветер, гася свечи и взметая со стола мелкий сор.
На пороге стоял Игнат. В темноте он казался выше ростом, плечи расправились. От него исходила волна такой плотной злобы, что воздух в избе стал тяжелым и вязким.
— Не спишь, невесточка? — прохрипел он. Глаза его во мраке мерцали гнилушечным зеленоватым светом. — Сама пойдешь со мной, или за волосы тащить придется?
Он шагнул через порог. И тут из тени угла, словно из ниоткуда, шагнула баба Клава. В руке она держала зажженную лучину, которая странным образом не погасла на ветру.
— Не по зубам тебе этот кусок, Игнат, — спокойно, но так, что зазвенела посуда на полках, произнесла знахарка. — Подавишься.
Колдун замер. Его белесые глаза сузились, превратившись в узкие щелочки.
— Клавдия… — прошипел он с нескрываемой ненавистью. — Чего приперлась? Не твоя деревня, не твой скот. В мои дела не лезь. Уйди добром, старуха, иначе пепел от тебя по ветру развею.
— Была б я старухой, испугалась бы, — усмехнулась Клава. Она сделала шаг вперед, закрывая собой Варю. — Ты закон преступил, Игнат. Девицу светлую против воли чернить вздумал. Не будет тебе пощады.
Игнат вскинул узловатые руки с длинными черными ногтями. По избе поползли живые тени, отрываясь от стен. Они тянулись к Варе, извиваясь, как змеи. Ветер завыл тошнотворным собачьим воем.
— Моя! — взревел колдун, и его лицо начало искажаться, обнажая истинное, нечеловеческое естество — серую, покрытую струпьями морду с острыми клыками.
— А ну, назад, нежить! — рявкнула баба Клава. Выхватив из кармана передника горсть сверкающей серебряной пыли, перемешанной с какими-то сухими травами, она с силой швырнула ее в лицо Игнату.
Пыль вспыхнула в воздухе ослепительно белым светом. Колдун завизжал — пронзительно, на одной ноте, схватившись за лицо. Тени, потянувшиеся к Варе, разбились о линию соли, зашипев и растворившись в воздухе.
— Ты сгнил изнутри, Игнат! — голос Клавы теперь звучал подобно грому, словно говорила не сухонькая женщина, а некая грозная древняя сила. — Ты кормился страхом! Теперь жри свой собственный!
Знахарка достала из-за пазухи небольшое веретено из осины, плотно обмотанное суровой ниткой. Она начала быстро разматывать нить.
— Как нить вьется, так и жизнь твоя черная рвется! Что взял — отдай, что выпил — верни!
С каждым витком, который сбрасывала Клава, Игнат корчился в агонии. Невидимая сила прижимала его к полу. Его одежда начала тлеть, источая запах паленой шерсти и серы. Он хрипел, проклиная Клаву, пытался ползти к двери, но невидимые путы, словно вырвавшиеся из самой земли, крепко держали его за ноги.
Варя смотрела на распластанного по полу колдуна. Страх пропал. Перед ней ползало жалкое, омерзительное существо, вызывающее лишь гадливость и жалость. Девушка вспомнила наставления и, подняв подбородок, посмотрела прямо в белесые, полные злобы и ужаса глаза Игната.
— Я не боюсь тебя, — твердо и громко сказала Варя.
Это стало последним ударом для колдуна. Лишившись подпитки страхом, его темная магия обратилась против него самого.
Веретено в руках Клавы опустело.
— Все, — выдохнула она, бросив осиновую палочку на пол.
Тело Игната содрогнулось в последний раз. А затем начало стремительно усыхать. За несколько ударов сердца кожа его почернела и скукожилась, обтянув кости. Плоть рассыпалась в серый прах. Через минуту на полу перед дверью осталась лежать лишь кучка отвратительно пахнущего пепла и пустая, истлевшая одежда.
Тишина, на этот раз спокойная и чистая, опустилась на избу. Ветер стих. В окно робко заглянул лунный луч, осветив бледное, но умиротворенное лицо Вари.
Из-за печи выбралась плачущая Пелагея и бросилась обнимать дочь.
Баба Клава тяжело опустилась на лавку, вытирая пот со лба. Она выглядела постаревшей и уставшей, но глаза ее светились торжеством.
— Вот и все, — тихо сказала она. — Выметайте эту грязь за порог, да порог святой водой окропите. А завтра поутру баньку истопите, пусть Варя смоет с себя остатки этого морока.
На следующее утро деревня Черный Омут словно проснулась от векового сна. Густой, зловонный туман, вечно висевший над рекой, рассеялся. Солнце ярко осветило деревню. Когда мужики, осмелев, пошли к дому Игната, они обнаружили, что старая изба провалилась внутрь себя, словно под ней разверзлась земля.
Варя быстро пошла на поправку. В ее глазах снова заблестели озорные искорки, а щеки налились румянцем. А баба Клава, собрав не хитрые гостинцы от благодарных селян, уехала к себе в Светлое, строго наказав жить по совести и чертовщину на порог не пускать.