Деревня.

(Мистическая история)
Январь
1996 года выдался аномально лютым. Морозы в нашей Новгородской области
стояли за минус двадцать, а снега намело столько, что низкие штакетники
скрылись под белым панцирем. Мне тогда едва исполнилось шестнадцать.
Родители, пытаясь спасти свой мелкий челночный бизнес от очередного
дефолта, спешно уехали в Чехию за товаром, а меня сослали от греха и
городских соблазнов подальше — в глухую деревню Заречье, к бабушке Тоне.Я
ненавидел эту идею. Без телевизора с нормальными каналами, без
приставки «Sega» и друзей городская зима казалась потерянной. Из
развлечений у меня был только китайский кассетный плеер с двумя
стремительно садящимися батарейками да единственная кассета «Агаты
Кристи». Деревня встретила меня запахом печного дыма, собачьим лаем и
гнетущей, звенящей тишиной, от которой закладывало уши.Бабушка
Тоня была женщиной старой закалки. Маленькая, сгорбленная, но с
удивительно цепким, ясным взглядом выцветших голубых глаз. Она всю жизнь
проработала фельдшером, верила в Бога, но еще больше — в древние лесные
приметы, которые казались мне диким анахронизмом.—
Ты, Антоша, за ограду вечером не суйся, — предупредила она в первый же
день, ставя передо мной дымящуюся тарелку щей. — Ночи сейчас темные. И
лес близко.—
Баб Тонь, ну какие волки? — я снисходительно усмехнулся, поправляя на
себе свитер «Boys», писк тогдашней моды. — У нас конец двадцатого века.
Космос осваиваем.Она посмотрела на меня тяжело, вытирая руки о передник.—
Космос — он там, высоко. А тайга — она вот, за порогом. И ей твои
ракеты без надобности. Одно запомни: если ночью кто со двора позовет по
имени — не откликайся и к окну не подходи. Понял?Я только закатил глаза, нацепив наушники.События
начали разворачиваться на третью ночь моего пребывания. К вечеру
разыгралась страшная метель. Ветер не просто выл, он с каким-то
остервенением рвал шифер на крыше, а снег сек в окна, как мелкая дробь.
Свет, как это часто бывало в 90-е, вырубили еще в обед. Бабушка зажгла
керосиновую лампу, отбрасывающую на бревенчатые стены причудливые,
дергающиеся тени.Около
восьми вечера в сенях раздался грохот. Кто-то яростно колотил в тяжелую
дубовую дверь. Бабушка напряглась, перекрестилась и, взяв кочергу,
неслышно подошла к порогу.— Кто там? — крикнула она, стараясь перекричать вой пурги.— Тонь… Тоня, открой! Ради Христа, открой! — голос был сорванный, хриплый, полный первобытного ужаса.Бабушка
откинула засов. В избу вместе с клубами морозного пара ввалился сосед,
дядя Миша — местный тракторист и горький пьяница, похоронивший жену лет
пять назад. Сейчас он был трезв как стекло. Его старый ватник был
порван, лицо побелело, а руки дрожали так, что он не мог расстегнуть
пуговицы.— Михал, ты чего? — ахнула бабушка, запирая дверь на два оборота. — Замерз же насмерть!Дядя Миша сполз по стене на пол, часто и тяжело дыша. Его глаза дико бегали по комнате.— Она там… Тоня… Она меня звала, — прохрипел он, хватая ртом воздух.— Кто звал? Белая горячка тебя звала? Я тебе говорила, допьешься!—
Не пил я! — вдруг заорал он так, что я вздрогнул. — Три дня ни капли! Я
в дровяник пошел… А оттуда, из-за старой бани, голос. Настин голос,
Тонь! Прямо как живая. «Мишенька, — говорит, — иди сюда, я тебе шарфик
принесла, холодно». Я как стоял с поленом, так и обомлел. А оно смеется…
И голос такой… эхом отдается, будто со всех сторон сразу.Бабушка
резко побледнела. Она молча подошла к шкафчику, достала спичечный
коробок и крупную соль. Щедро сыпанула вдоль порога и бросила щепотку на
подоконник. Мне стало не по себе. Спектакль казался слишком
реалистичным.— Спать ложись, Миша. На печку лезь. И не вздумай к двери подходить, — отрезала она.Ночью
я долго не мог уснуть. Метель бушевала с невероятной силой. Дядя Миша
спал на печи, изредка тревожно постанывая во сне. Бабушка дремала в
кресле-качалке, так и не разобрав постель. Я лежал на старом скрипучем
диване у окна, завернувшись в колючее шерстяное одеяло.Часы-ходики
пробили два часа ночи. И вдруг ветер стих. Не постепенно, а резко,
словно кто-то выключил звук. В повисшей мертвой тишине я услышал звук.Тук. Тук. Тук.Кто-то
мягко стучал в замерзшее стекло прямо над моей головой. Я замер,
чувствуя, как по спине потек липкий пот. Это был второй этаж — дом стоял
на высоком каменном фундаменте, и до окна было добрых три метра от
земли.Тук. Тук.— Антоша… — раздался приглушенный стеклопакетом, но абсолютно четкий голос. Голос моей мамы.Сердце
рухнуло куда-то в желудок. Это было невозможно. Мама сейчас в Праге. У
нас даже стационарного телефона в деревне нет, не говоря уже о сотовых,
которые в 96-м были только у братков в малиновых пиджаках.— Антоша, сынок, открой… Машина сломалась на трассе, мы с папой так замерзли. Пусти нас в дом.Голос
был жалобным, продрогшим. Мой разум отчаянно пытался найти логическое
объяснение. Может, они не улетели? Может, решили приехать за мной
сюрпризом? Я сбросил одеяло. Ноги сами коснулись ледяного пола. Я сделал
шаг к окну, рука потянулась к шпингалету.Вдруг железная хватка сомкнулась на моем запястье. Бабушка Тоня стояла рядом. В полутьме ее лицо казалось высеченным из камня.— Куда? — одними губами прошептала она.— Там… там мама, — мой голос дрогнул, слезы предательски подступили к горлу. — Они замерзнут, баб Тонь!— Нет там твоей матери, — ее пальцы впились в мою руку до синяков. — Смотри на окно. Но шторы не трогай.Я
присмотрелся. Сквозь морозные узоры на стекле пробивался тусклый лунный
свет. И в этом свете я увидел тень. Она была вытянутой, неестественно
длинной, словно кто-то очень высокий прижался к стеклу снаружи. Голова
фигуры дергалась из стороны в сторону.—
Антоша… ну что же ты? — голос за окном внезапно изменился. Он стал
металлическим, пустым, лишенным интонаций. А потом голос мамы плавно
перетек в бас моего отца. — Открывай, щенок, кому говорят!Я
отшатнулся так резко, что сбил бы стул, если бы бабушка меня не
удержала. Тень за окном метнулась в сторону. Вокруг дома раздался хруст
снега. Кто-то ходил по сугробам тяжелыми, быстрыми шагами. Шаги перешли
на бег, и вдруг раздался смех. Это смеялся дядя Миша, мама, отец и
совершенно незнакомая женщина одновременно — чудовищный хор голосов,
слившийся в один пронзительный визг, который перекрыл завывшую с новой
силой метель.Бабушка
быстро закрепила над окном веточку сухой рябины и начала читать
незнакомую мне молитву — быструю, похожую на заговор. Скрежет по бревнам
снаружи продолжался еще час. Входную дверь дергали с такой силой, что
дубовые доски стонали, но старый кованый засов держал намертво.Я просидел на полу до самого рассвета, зажав уши руками.Утром
солнце осветило комнату так ярко, что резало глаза. Метель улеглась.
Дядя Миша, проснувшись, ничего не помнил о ночных событиях, только
жаловался на головную боль и спешно ушел домой, бормоча извинения.Когда
мы с бабушкой вышли на крыльцо расчищать снег, я замер. Двор был
девственно чист, занесен ровным слоем свежего снега. Но под моим окном,
на самом верху трехметрового фундамента, прямо на обледенелом
подоконнике, виднелись следы. Огромные, босые отпечатки ног с
неестественно длинными пальцами. Они шли по стене дома вертикально вниз,
спрыгивали в сугроб и обрывались в нескольких метрах от забора, словно
это нечто просто растворилось в воздухе или улетело.Бабушка Тоня молча смахнула следы веником.— Вот тебе и спутники, Антоша, — тихо сказала она. — Иди в дом. Чай стынет.В
тот день я навсегда спрятал плеер на дно чемодана. В тишине
деревенского дома, под мерное тиканье ходиков, я впервые понял, что мир
гораздо больше, древнее и страшнее, чем написано в моих школьных
учебниках по физике. А родители вернулись через неделю. Они ни разу не
были в Новгородской области в ту зиму.