### «Шесть фамилий»

Cam
— Ты мою дочь в списке оставил, а свою вычеркнул? Степан, ей четырнадцать лет. Она после воспаления лёгких до колодца без кашля дойти не может!
Председатель колхоза Костин не поднял головы. Он сидел за столом, на котором лежали шесть повесток, огрызок химического карандаша и жестяная кружка с остывшим чаем. За окном темнело. В правлении давно следовало затопить печь, но дрова экономили, и от стен тянуло сыростью.
— Не вычёркивал я Лидку, Прасковья. Её и не вписывали. Она учётчица, без неё ведомости некому вести.
— А моя Таня, значит, вместо твоих ведомостей брёвна таскать будет? Покажи мне приказ, где написано, что больных детей на лесозаготовки отправлять положено.
Костин наконец поднял глаза. Прасковья Лукина стояла перед ним в старом мужнином полушубке, с обветренным лицом и красными, распухшими от работы руками. Она принесла справку из районной больницы, но председатель даже не развернул её. Бумага лежала возле чернильницы, придавленная деревянной линейкой.
— Шесть человек с колхоза требуют. Шесть! Мужиков на фронте почти всех перебили, старики едва ходят. Кого мне отправлять?
— Свою дочь отправь. Ей шестнадцать, здоровая, сильная.
— Я тебе уже объяснил. Лида в правлении нужна.
— А моя мне не нужна?
Костин сжал карандаш. За дверью кто-то перестал разговаривать. Прасковья знала, что в коридоре ждут другие женщины, получившие повестки. Никто не решался войти.
— Ты осторожнее, Паша, — сказал председатель. — Сейчас война. За срыв поставок леса разговор короткий.
— А за то, что ребёнка больного на смерть отправляешь, какой разговор?
Он встал, обошёл стол и открыл перед ней дверь.
— Повестку забирай. В понедельник к шести утра на сборный пункт. Не явится — отвечать будешь сама.
Прасковья не двинулась с места.
— Я в район пойду.
— Иди. Тридцать вёрст пешком, лошадей нет. Только к понедельнику вернуться не забудь.
Она взяла справку и вышла. Повестка осталась лежать на столе.
Декабрь сорок третьего года в деревне Ключи стоял лютый. По утрам на внутренних стенах избы выступал иней, вода в ведре возле двери схватывалась тонким льдом. Прасковья работала на колхозной ферме: доила коров, чистила стойла, таскала корм. За трудодни выдавали немного зерна, остальное приходилось добывать огородом да случайными заработками.
Муж Алексей погиб под Ржевом. Похоронку принесли летом, когда их единственная дочь лежала в больнице с воспалением лёгких. Таню выходили, но прежней она не стала. В четырнадцать лет выглядела на одиннадцать: узкие плечи, тонкие запястья, большие серые глаза. Стоило ей пройтись с полным ведром, начинался сухой, мучительный кашель. Врач велел беречь девочку от холода и тяжёлой работы. Прасковья тогда даже рассмеялась: откуда в деревне взять тепло и лёгкую работу? Но всё-таки берегла. Сама носила воду, сама колола дрова, а дочери оставляла шитьё и домашние дела.
В тот вечер Таня сидела возле печи и зашивала отцовскую гимнастёрку. На локте ткань протёрлась, и девочка аккуратно накладывала заплату, стараясь попасть иголкой в старые отверстия от шва.
— Ну что, мам? — спросила она, увидев Прасковью.
— Завтра в район пойду.
— Пешком?
— Не на крыльях же.
Таня отложила гимнастёрку.
— Не надо, мам. Я поеду. Там ведь и другие девчонки будут.
— Другие пусть сами со своими матерями решают. А ты никуда не поедешь.
— Степан Гаврилович сказал, что за неявку накажут.
Прасковья остановилась возле печи.
— Когда сказал?
— Сегодня. Я мимо правления шла, он меня окликнул.
— И что ещё говорил?
Таня опустила глаза.
— Ничего. Сказал, чтобы собиралась.
Прасковья сняла полушубок, повесила его сушиться и поставила на стол чугунок с картошкой. Она не заметила, как дочь быстро спрятала под гимнастёрку сложенный листок.
На рассвете Прасковья вышла из деревни. В сумке лежали две варёные картофелины, кусок ржаной лепёшки и медицинская справка. Мороз пробирался сквозь полушубок, валенки скрипели по насту. Она шла по зимнику, которым возили сено, и всё время считала придорожные берёзы, чтобы не думать о расстоянии.
На пятнадцатой версте у неё разболелось колено. Пришлось остановиться возле старой сосны, растереть ногу через шерстяной чулок. Она съела картофелину, запила снегом и пошла дальше. К вечеру добралась до районного центра, едва переставляя ноги.
В райисполкоме её сначала не хотели принимать. Дежурный сказал, что рабочий день окончен, а секретарь занят. Прасковья села на лавку возле двери и объявила, что никуда не уйдёт. Через полчаса её всё-таки позвали.
Секретарь райисполкома Николай Андреевич Беляев оказался худым мужчиной с седыми висками. Он выслушал Прасковью, прочитал справку и попросил принести колхозный список.
— Четырнадцать лет, — произнёс он, найдя Танину фамилию. — После тяжёлой болезни. Почему председатель не сообщил о противопоказаниях?
— Потому что у него своя дочь дома сидит.
Беляев посмотрел на неё поверх очков.
— Это вы сможете подтвердить?
— Вся деревня подтвердит.
Он ещё раз прочитал справку, затем достал чистый бланк.
— Отправку Лукиной приостановить до медицинского освидетельствования. Распоряжение передадим завтра утром.
Прасковья наклонилась над столом.
— Значит, Таню не заберут?
— Не должны. Я лично прослежу.
Она поблагодарила его, переночевала на лавке в коридоре и наутро отправилась обратно. Ноги болели, на пятках появились кровавые мозоли, но она почти не чувствовала усталости. В сумке лежала бумага с печатью, и Прасковья то и дело трогала её через ткань.
К деревне подошла уже в сумерках.
У ворот собственного дома она увидела свежие санные следы. Возле крыльца валялась детская варежка, связанная из распущенного отцовского свитера. Прасковья подняла её, стряхнула снег и вошла в избу.
Тани не было.
На столе стояла недоеденная картошка. Возле печи лежала гимнастёрка Алексея, аккуратно сложенная, с законченной заплатой на локте. Рядом — иголка, воткнутая в катушку ниток.
Прасковья выбежала во двор и направилась к правлению.
Костин сидел за тем же столом. Увидев её, сразу отвёл глаза.
— Где Таня?
— Уехала.
Прасковья остановилась.
— Куда?
— С обозом. На лесозаготовки.
— Отправка в понедельник!
— Перенесли. Подводы сегодня дали, завтра могли забрать под другое дело.
Она положила перед ним распоряжение из района.
— Вот. Читай.
Костин развернул бумагу. Лицо у него изменилось, но он быстро овладел собой.
— Теперь поздно.
— Ты знал, что я за этим пошла.
— Знал.
— И всё равно отправил?
— Разнарядку выполнять надо.
Прасковья ударила его по лицу.
Костин отшатнулся. На щеке выступило красное пятно. Он схватил её за руку, но, увидев в дверях двух женщин, отпустил.
— За это ответишь, Лукина!
— Отвечу. Только сначала скажи, куда дочь увёз.
Он назвал лесозаготовительный участок за Кедровым логом, в сорока вёрстах от деревни.
Прасковья забрала распоряжение и вышла.
Она не пошла домой плакать. Не стала просить председателя одуматься. Направилась к старику Филиппу, у которого оставалась единственная на деревню лошадь, ещё способная ходить в дальнюю дорогу.
— Дядя Филя, довези до лесоучастка.
Старик посмотрел на неё, потом на тёмное небо.
— Паша, метель будет. Лошадь еле ноги переставляет.
— Таню увезли.
Филипп помолчал, снял с гвоздя уздечку.
— Тогда помогай запрягать.
Они выехали ночью. Ветер гнал снег поперёк дороги, полозья скрипели, лошадь тяжело дышала. Прасковья сидела на санях, прижимая к груди сумку с документами. В ней лежала и гимнастёрка Алексея. Она схватила её со стола перед уходом, сама не понимая зачем.
К лесоучастку добрались под утро.
Три барака стояли среди вырубленного леса. Возле них темнели штабеля брёвен, из труб валил дым. В воздухе пахло смолой, мокрой корой и кислой капустой. На дворе женщины грузили поленья в сани, кто-то колол лёд возле бочки с водой.
Прасковья бросилась к первому бараку.
— Таня Лукина здесь?
Женщина в ватнике указала на дальнее строение.
— Там девчонку вчера привезли. Маленькая такая. Она ночью заболела.
Прасковья побежала через двор.
В третьем бараке было душно. На двухъярусных нарах лежали женщины, возле печки сушились портянки. В дальнем углу, под тонким одеялом, лежала Таня. Лицо горело, губы потрескались. Девочка дышала часто, с хрипом, и при каждом вдохе морщилась от боли.
— Танечка!
Прасковья опустилась возле нар, взяла дочь за плечи.
Таня открыла глаза. Несколько секунд смотрела на мать, словно не веря, что та настоящая.
— Мам... Ты пришла?
— Пришла, родная. Сейчас домой поедем.
Девочка попыталась улыбнуться, но закашлялась так сильно, что согнулась пополам. Прасковья поддерживала её, чувствуя под ладонями острые лопатки.
— Кто её на работу поставил? — спросила она у женщин.
— Нарядчик. Сказал, раз приехала, пусть помогает брёвна перекатывать. Она немного поработала и упала. Потом жар поднялся.
Прасковья укрыла дочь своим полушубком и пошла в контору.
Начальник участка, широкоплечий мужчина по фамилии Сафронов, сидел за столом с картой лесосек. Услышав, зачем пришла женщина, нахмурился.
— Мне вчера вечером телефонограмма поступила. Лукину от работ освободить. Я распорядился, но она уже слегла.
— Мне её в больницу надо.
— Фельдшер смотрел. Состояние тяжёлое. По морозу везти опасно.
— А здесь оставить не опасно?
Сафронов снял очки.
— Я не это сказал.
— Тогда дайте лошадь. И человека, который дорогу знает.
Он помолчал, затем позвал нарядчика.
— Подготовить сани. Одеяла взять из кладовой. Фельдшера сюда.
Прасковья уже повернулась к двери, когда Сафронов окликнул её:
— Погодите. Вы говорите, председатель отправил девочку вопреки справке?
— Говорю.
— Странно. У меня в списке стоит, что Лукина добровольно согласилась ехать. Подпись имеется.
Прасковья остановилась.
— Какая подпись?
Сафронов достал из папки лист.
Внизу, возле Таниной фамилии, неровными буквами было выведено: «Лукина Татьяна».
Прасковья узнала почерк дочери.
— Она подписала?
— Подписала. Вот документ.
Прасковья смотрела на буквы и не понимала. Таня ведь знала, что мать пошла в район. Знала, что её не оставят. Зачем же подписала?
Она вернулась в барак, села возле дочери.
— Таня, скажи мне правду. Ты сама согласилась ехать?
Девочка отвела глаза.
— Мам, не надо.
— Почему ты подписала бумагу?
Таня долго молчала. Потом с трудом приподнялась на локте.
— Степан Гаврилович утром пришёл. Сказал, что ты в районе жалобу написала. Что за это тебя могут забрать.
Прасковья почувствовала, как у неё похолодели пальцы.
— Что ещё сказал?
— Что если я сама поеду, он бумагу твою не отправит. А если откажусь, тебя за срыв разнарядки под суд отдадут. Он сказал, что во время войны за такое не прощают.
— И ты поверила?
Таня посмотрела на неё испуганно.
— Мам, у нас же больше никого нет. Папа погиб. Если тебя заберут, я одна останусь. Я подумала, что лучше поеду. Я ведь могу работать. Я старалась...
Она снова закашлялась. Прасковья прижала её к себе, чувствуя, как девочка дрожит всем телом.
— Господи, Танечка... Да разве я тебя для того растила, чтобы ты за меня в лесу умирала?
— А я не хотела, чтобы тебя посадили.
Прасковья долго сидела молча. Потом уложила дочь, поправила одеяло и вышла из барака.
Она направилась обратно в контору.
Сафронов поднял голову, увидев её лицо.
— Что случилось?
— Дайте мне бумагу, которую дочь подписала.
Он протянул лист.
Прасковья положила рядом районное распоряжение.
— Председатель заставил её подписать. Сказал, что меня посадят, если она не поедет. Четырнадцатилетнюю больную девчонку запугал. Она за меня испугалась.
Сафронов взял документы, внимательно прочитал.
— Это серьёзное обвинение.
— Я знаю.
— Вы готовы подтвердить?
Прасковья посмотрела ему прямо в глаза.
— Я тридцать вёрст пешком в район шла. Потом обратно. Потом сорок вёрст сюда ехала. Думаете, я теперь испугаюсь сказать правду?
Начальник участка долго молчал. Потом открыл журнал, нашёл нужную страницу и сделал запись.
— Я оформлю акт. Фельдшер подтвердит состояние девочки. Остальное пусть район разбирает.
Прасковья кивнула.
— Только сначала помогите её довезти.
Сафронов встал.
— Сани уже готовят.
Таню вынесли из барака на одеяле. Уложили на сани, укрыли тулупами. Фельдшер дал порошки, велел поить тёплой водой и следить, чтобы девочка не захлебнулась кашлем. Старик Филипп остался на участке — его лошадь больше не могла идти. Вместо неё запрягли крепкую лесовозную кобылу, а править сел молодой возчик.
Дорога была тяжёлой. Метель то стихала, то снова закрывала всё белой пеленой. Прасковья сидела рядом с Таней, держала её руку под одеялом. Иногда девочка открывала глаза, спрашивала, далеко ли ещё. Прасковья отвечала, что скоро, хотя сама не знала, сколько осталось.
На полпути Таня вдруг сжала её пальцы.
— Мам, ты на меня сердишься?
— За что, доченька?
— Что я подписала. Ты ведь столько прошла, а я всё испортила.
Прасковья наклонилась к ней.
— Послушай меня. Ты ничего не испортила. Ты хотела меня спасти. Только больше никогда не верь человеку, который велит тебе молчать, чтобы защитить родных. Слышишь?
Таня кивнула и закрыла глаза.
До районной больницы добрались поздно вечером. Врач осмотрел девочку, послушал грудь, нахмурился. Прасковью попросили подождать в коридоре. Она сидела на лавке, держа в руках Танину варежку, найденную у калитки. Маленькую, с заплатой на большом пальце. За стеной слышались шаги, звон металлических инструментов, приглушённые голоса.
Через час врач вышел.
— Воспаление лёгких. Состояние тяжёлое. Оставляем в больнице.
— Она выживет?
Он посмотрел на Прасковью.
— Сейчас обещать ничего нельзя. Но вы привезли её вовремя. Будем лечить.
Прасковья кивнула, хотя почти не поняла последних слов. Она смотрела на дверь палаты и думала только о том, что ещё вчера Таня сидела возле печи и зашивала отцовскую гимнастёрку. А теперь между ними стояла больничная дверь, за которой решалось, будет ли у неё дочь.
Первые дни Таня почти не приходила в сознание. Температура держалась высокая, дыхание было тяжёлым. Прасковья сидела рядом, меняла влажные полотенца на лбу, поила девочку с ложечки. Иногда Таня бредила, звала отца, просила не отправлять её в лес. Тогда Прасковья брала её за руку и повторяла, что она дома, что никуда больше не поедет.
На четвёртые сутки жар начал спадать.
Таня открыла глаза, посмотрела на мать и тихо спросила:
— Мам, а ты поела?
Прасковья отвернулась к окну. Она не плакала, когда шла тридцать вёрст по морозу. Не плакала, когда председатель сказал, что дочь уже увезли. Не плакала даже тогда, когда увидела Таню в бараке.
А теперь не смогла удержаться.
Через несколько дней в больницу пришёл Беляев. Он принёс документы и сообщил, что по делу Костина начата проверка. Председателя отстранили от должности до её окончания. Выяснилось, что медицинскую справку он действительно скрыл, а Танину подпись получил после угроз матери.
— Вашу дочь официально освободили от лесозаготовок, — сказал Беляев. — Когда поправится, сможет вернуться домой.
Прасковья сидела возле кровати. Таня слушала разговор, прижав к груди одеяло.
— А Степана Гавриловича посадят? — спросила девочка.
Беляев помолчал.
— Это решать не мне. Но за свои действия он ответит.
Таня опустила глаза.
— А Лида теперь вместо меня поедет?
Прасковья посмотрела на дочь. Даже сейчас, после всего пережитого, та думала о другой девчонке.
— Нет, — ответил Беляев. — Мы нашли замену из взрослых работников. Тебе об этом больше беспокоиться не надо.
Он ушёл, оставив на тумбочке бумагу с печатью.
Прасковья взяла её, сложила вчетверо и убрала в сумку. Рядом лежала старая гимнастёрка Алексея. Она достала её, разгладила на коленях.
— Помнишь, Таня, как отец уходил? — спросила она.
Девочка кивнула.
— Помню. Он меня на руки поднял. Сказал, чтобы я тебя слушалась.
— А ещё что сказал?
Таня задумалась.
— Что вернётся.
Прасковья провела ладонью по выцветшей ткани.
— Мне он другое сказал. Уже у калитки, когда ты в избе осталась. Сказал: «Паша, если со мной что случится, береги нашу девчонку. Она у нас одна».
Таня молчала.
— Я ему тогда ответила, что и без него знаю. Даже рассердилась. А он засмеялся, поцеловал меня и ушёл.
Прасковья положила гимнастёрку рядом с дочерью.
— Вот я и берегла тебя, как могла. А ты решила меня беречь.
Таня взяла мать за руку.
— Я ведь тоже боялась тебя потерять.
Прасковья наклонилась, поцеловала её в лоб.
— Знаю, доченька. Теперь знаю.
В январе Таню выписали. Она ещё быстро уставала, кашляла по утрам, но могла ходить по комнате и понемногу помогать матери. Домой их отвезли на санях, выделенных райисполкомом. Соседи встретили у ворот, принесли дров, картошки, немного муки. Старик Филипп, узнав, что девочка вернулась, только махнул рукой и сказал, что теперь можно спокойно помирать. Прасковья велела ему не болтать глупостей и налила горячего чаю.