Опусы и рассказы

Алёна стала женщиной легкого поведения, когда ей исполнилось пятьдесят Не то, чтоб эта древнейшая профессия была мечтой её жизни, или целью к которой она стремилась, нет. Это, безусловно был вынужденный и отчаянный шаг в неизвестность. А начиналось всё обыкновенно, как у всех. Незадолго до обозначенных выше событий, Алёну вызвал к себе в кабинет зам директора по кадрам, что само по себе не сулило ничего хорошего. Алёна двадцать шесть лет служила сотрудником Зоологического музея, будучи по образованию биологом. В музее она курировала отдельную развернутую экспозицию, посвящённую эволюционному учению Чарльза Дарвина. На ответственном хранении у Алёны, в числе прочих экспонатов, состояли редкие породы домашних животных, а также единственное в мире чучело пингвина-альбиноса - предмет гордости Алёны и зависти коллег. - Проходите, Алёна Григорьевна, садитесь, - с трудом выдавил из себя зам директора по кадрам. Его голос звучал так, как будто зам директора только что слегка придушили. Возможно, данный дефект был следствием многочисленных ангин, перенесённых в детстве, но вероятнее всего, причиной послужило пагубное пристрастие начальника к алкоголю и кубинским сигарам. Алёна послушно села. - Алёна Григорьевна, администрация музея с великим сожалением вынуждена предупредить Вас о грядущем сокращении штатов. Музею трудно выживать в сложившейся экономической ситуации, Вы должны нас понять. Через два месяца, с полной выплатой всех положенных по закону материальных средств. Дела передавайте старшему научному сотруднику Курочкину. У меня всё. Можете идти. Алёна встала и на негнущихся ногах направилась к выходу из кабинета. Очнулась она, лёжа на антикварном кожаном диване в приёмной, нервная секретарша совала ей под нос нашатырь, зам директора по кадрам замер неподалёку с графином воды и стаканом в руках. В этот момент до Алёны наконец дошло подлинное значение слова "катастрофа" Причины сокращения крылись под пологом каких-то неведомых придворных тайн, безусловно, важную роль сыграла зависть сотрудников по поводу чучела пингвина - альбиноса. Самое печальное во всей этой истории было то, что Алёна в жизни ничего больше не умела. Абсолютно ничего. У неё не было мужа, детей, не было даже отдельной квартиры. Алёна с престарелой, больной мамой ютилась в крохотной комнатке коммуналки, неподалёку от работы, на углу Среднего проспекта и Одиннадцатой линии Васильевского острова. Никогда в жизни она не готовила себе еду, не стирала бельё и имела весьма априорное представление о том, как включаются стиральная машина и пылесос. Трудно описать словами весь сонм чувств, нахлынувший на Алёну в этот трагический день, но тем не менее, на следующее утро, она, как всегда, была на работе в положенный час. Старший научный сотрудник Курочкин торжествовал. Алёна тянула с передачей дел, как могла, но не смотря на это, Курочкин уже чувствовал себя полноправным хозяином экспозиции. Шли дни, недели, и наконец, два месяца истекли. Наступил последний Алёнин день в музее. Это был канун дня её пятидесятилетия. Алёна надела самое красивое из двух своих платьев - зелёное, в стиле бохо. Приколола к нему брошку, купленную по случаю на Апрашке за сорок девять рублей, с двумя красными пластмассовыми бусинами на булавке, и отправилась на работу. Войдя в первый экспозиционный зал, Алёна открыла ключом витрину с чучелом пингвина - альбиноса и обняла его, как лучшего друга, не смотря на яростные протесты старшего научного сотрудника Курочкина. Всё-таки, двадцать шесть лет вместе с пингвином - это не шутка. Затем Алёна направилась в бухгалтерию и получила причитающиеся ей расчётные средства, в том числе два оклада вперёд, что в совокупности составило немыслимую сумму в двадцать две тысячи рублей. В отделе кадров ей выдали трудовую книжку, которую Алёна с юности не держала в руках. Книжка была как экспонат из далёкого прошлого. Начальные записи в ней велись перьевой ручкой. - Анахронизм, ископаемое - произнесла Алёна, и непонятно было, к чему относятся её слова. Алёна медленно брела в сторону дома по Университетской набережной, рассеянно глядя по сторонам. Как вдруг, наткнувшись на трафаретную надпись, сделанную белой краской на асфальте, остановилась. Надпись гласила: "работа для девушек" и содержала номер мобильного телефона. Я думаю, не лишним будет здесь упомянуть и то, что Алёна, несмотря на свой далеко не юный возраст, подсознательно всё ещё продолжала относить себя к категории девушек. Вероятно по этой самой причине объявление на асфальте не вызвало у Алёны ни подозрения, ни когнитивного диссонанса. Алёна порылась в своей видавшей виды сумке, достала карандаш и на краешке расчётного листка записала номер телефона из объявления. Придя домой, она направилась в ванную, включила кран и набрала номер на мобильном. На другом конце быстро сняли трубку, мужской голос с кавказскими интонациями громко крикнул в ухо Алёне: "ДА!" - Я по поводу объявления на Университетской набережной, - робко начала Алёна. - Ну! - выжидающее молчание. - Я по поводу работы для девушек, - уточнила Алёна. - Работы очень много, дорогая, работы невпроворот! - А зарплата? - Зарплата сдельная, договорная! Больше работаешь - больше получаешь! Ты как работать будешь, по вызову или в стационаре? - Я в стационаре, - почему-то ответила Алёна, - а когда можно приступать? - Да хоть завтра,- хохотнул кавказец,- я, обычно, кастинг сначала устраиваю, но вижу, что ты девочка деловая, с опытом. Приходи завтра к пяти на переулок Гривцова 14, вход со двора, магазин "Индийская роза",- и повесил трубку. Алёна услышала короткие гудки и подумала что не успела ничего спросить о характере предлагаемой работы. Но отступать ей не хотелось, жизнь должна продолжаться, нельзя же сказать маме о том, что её сократили в музее, это может подорвать мамино и без того пошатнувшееся здоровье. Алёна проснулась в половине третьего, стараясь не производить лишнего шума, пошла в ванную, быстро почистила зубы, приняла душ и вернулась в комнату. Надела вчерашнее платье, брошку и без четверти четыре вышла на улицу. Путь был неблизким, общественный транспорт ещё не ходил. Было прохладно и сыро, но все мелкие погодные неприятности искупала белая ночь и красота любимого города. Алёна без особого труда преодолела расстояние, она любила ходить пешком, это пожалуй, было то, что она умела делать, помимо своей работы в музее. Без десяти пять Алёна стояла во дворе дома 14, по переулку Гривцова, перед ней располагались ступеньки, ведущие в полуподвальное помещение. Преграждающая путь ржавая дверь, вопиюще заявляла о себе надписью: "Индийская роза". Алёна подёргала ручку, дверь была заперта. Алёна в замешательстве отступила на несколько шагов назад. Вдруг дверь с шумом распахнулась, из неё выпорхнула парочка молодых нетрезвых девушек и лысоватый, но весь покрытый густой шерстью мужик кавказской наружности. "Как похож на макаку суматранскую", - подумала Алёна, Мужик, как раз в этот момент, сфокусировал свой взгляд на Алёне. - Ты кто?, - послышался уже знакомый по телефонному разговору голос. - Я Вам звонила по поводу объявления на набережной, про работу для девушек, - напомнила Алёна. - А! Так я же велел тебе прийти в пять. - Сейчас пять часов пять минут, - нерешительно ответила Алёна. - Вот дура! В пять вечера. А сейчас я хочу спать. А впрочем, заходи раз пришла. Какая же ты "девушка"?! Тебе лет-то сколько?, - кавказец жестом указал на дверь в подвал, и Алёна нерешительно шагнула вперёд. - Сегодня суббота, и завалялся тут один постоянный клиент, правда он так уже накидался, что ему сейчас до фени твой возраст, вон та розовая дверь, иди, работай! Такса у нас тысяча в час, половину заработка отдашь мне, иди, - с этими словами он подтолкнул Алёну к указанной двери. Алёна вошла, не успев понять, что произошло. Интерьер комнаты, несмотря на то, что помещение располагалось в подвале, был довольно приятным и даже с претензией на изысканность. Стены были обтянуты тканью старо розового цвета, мягкая мебель выполнена в стиле гарнитура генеральши Поповой из "Двенадцати стульев" с тканью в тех же тонах, огромная кровать под балдахином из всё той же задрапированной ткани, возвышалась доминантой посреди. На кровати лежал грузный мужчина, забывшись сном. На сервировочном столике и на полу валялись бутылки из под водки и дорогого, импортного, игристого вина Моёт. Алёна подошла ближе. Черты лица мужчины показались ей знакомыми. Нельзя сказать, что в этот момент в голове Алёны созрел план мести, нет, просто, как бы ни была она наивна, у неё всё же наконец хватило ума догадаться, какого рода работа предлагалась девушкам в том злосчастном объявлении. Алёна торопливо принялась снимать с себя одежду, бросая её на стул, стоявший около кровати. Раздевшись, она легла рядом со спящим, стараясь выглядеть непринуждённо и сексуально, на сколько это вообще было возможно. Мужчина пошевелился, сонно пошарил рукой по постели. Нащупав Алёну, обнял её, открыл глаза и тут же отшатнулся, вскочил на ноги, даже протрезвел от ужаса. - Алёна Григорьевна! Что Вы здесь делаете? Как? Где я? Почему Вы голая?, - завопил откуда-то вдруг прорезавшимся высоким фальцетом зам директора по кадрам. - Я теперь здесь работаю, - тихо ответила Алёна, удивляясь новым ноткам металла в своём голосе,- Вы же меня вчера сократили! - Алёна Григорьевна! Это всё чудовищное недоразумение! Я человек с положением! У меня семья! Я всё исправлю! Всё ещё можно исправить! Алёна Григорьевна! Только умоляю, никому ни слова, никому! Вскоре, под сокращение попал старший научный сотрудник Курочкин, а в понедельник, как всегда, в установленное правилами трудового распорядка время, Алёна вошла в Зоологический музей и направилась в первый экспозиционный зал, где её дожидалось единственное в мире чучело пингвина-альбиноса. /Автор: Татьяна Горюнова/

Вальс Под Дождём 1 Глава Тамара Мещерякова Дождь не только не собирался прекращаться, но, казалось, набирал силу. Ровный, прямой, он сильными струями бил по листве деревьев, которая трепетала, вздрагивая, словно под ударами картечи, гвоздями вбивался в дорогу, отскакивая вверх вместе с комочками земли. От этого трава становилась грязной, потом следующая струя смывала грязь от первой, а третья снова брызгала грязью... Небо было затянуто серой пеленой, в которой нельзя рассмотреть отдельные тучи, это было цельное полотно, и из него лилась вода. Ветра не было, и кроме звуков дождя, шумевшего монотонно в воздухе и звеневшего в лужах, не было слышно ни одного звука. Ольга шла по дороге, не обращая внимания на дождь, который стекал по ее лицу, по рукам, на платье, совершенно прилипшее к телу и обрисовывавшее ее фигуру. Она любила дождь, особенно такой – сильный, мощный, без ветра; от такого дождя, казалось ей, все начинало расти быстрее, и солнце светило после него ярче и горячее, и деревья казались более веселыми и даже радостными. А осенью такой дождь навевал сон, убаюкивая все вокруг. Дождь с ветром она любила слушать, сидя в доме, когда он бесчинствовал за окном, стуча ставнями, царапая ветками вишен по стеклу.

— Я осталась ночевать у 52-летнего мужчины, а в шесть утра меня разбудила его мать и сказала: — Вставай. Виктор Серёжа сырники по утрам любит горячими. Я открыла глаза и несколько секунд просто смотрела на женщину в дверях. Сначала я вообще не поняла, что происходит. Чужая спальня. Полумрак. Старый шкаф у стены. Мой свитер на стуле. А в дверях — пожилая женщина в бордовом халате, с таким лицом, будто я не гостья в доме, а новая домработница, которая уже в первый день решила провалить испытательный срок. — Простите… что? — переспросила я, с трудом приподнимаясь на локте. Женщина даже не моргнула. — Я говорю, вставай. До семи надо успеть. Виктор Серёжа не ест вчерашнее. Сырники должны быть свежие. Вот в этот момент сон с меня слетел полностью. Меня зовут Светлана. Мне 44 года. И после развода я дала себе одно железное обещание: больше никогда не связываться с мужчинами, которые слишком часто произносят слово «мама». Потому что в сорок плюс это слово иногда звучит не мило, а тревожно. Но Виктор поначалу казался нормальным. Даже очень. Ему было 52. Спокойный, вежливый, без грубости, без дешёвых попыток казаться альфа-самцом. Не рассказывал, что «все женщины меркантильные». Не ныл про бывшую. Не давил. Не торопил. Мы познакомились у общих знакомых на юбилее. Сидели рядом, разговорились. Потом он написал. Потом позвал на кофе. Потом была прогулка по парку, маленький букет, разговоры о книгах, работе, жизни. После всех странных мужчин, которых я видела после развода, Виктор казался почти редким нормальным экземпляром. Почти. Потому что его мама незаметно присутствовала в каждом нашем разговоре. — Маме надо лекарство купить. — Мама просила не задерживаться. — Мама волнуется, когда я поздно. — Мама сказала, что погода испортится. Сначала я даже умилялась. Ну заботливый сын. Что плохого? Потом узнала, что он живёт с ней. — Временно, — сказал Виктор. — Ей одной тяжело. Отец давно умер, квартира большая, я помогаю. И вроде бы всё звучало прилично. Взрослый сын заботится о пожилой матери. Не бросил, не забыл. Даже плюс, если подумать. Но были моменты, от которых внутри что-то неприятно дёргалось. Например, звонки. Мы сидим в кафе. У него телефон. — Да, мамуль. — Нет, я не голодный. — Да, шапку надел. — Нет, Светлана нормальная женщина. — Мам, ну я потом расскажу. И голос у него сразу становился другим. Не мужским. Не взрослым. А каким-то виноватым, мальчишеским. Я тогда впервые подумала: «Господи, ему же не пятнадцать». Но потом он снова становился обычным. Умным. Тёплым. Внимательным. И я уговаривала себя не придумывать проблем там, где их, может быть, нет. Через два месяца Виктор пригласил меня к себе. — Просто ужин, фильм, бокал вина. Мама у себя, мешать не будет. Я согласилась. Если честно, мне уже хотелось поверить, что жизнь после сорока не закончилась. Что можно встретить нормального мужчину. Не идеального, нет. Просто адекватного. Квартира оказалась в старом кирпичном доме в Королёве. Чистая, просторная, немного советская: ковёр в коридоре, сервант с хрусталём, клеёнка на кухонном столе, запах жареного лука и мятного чая. Валентина Петровна встретила меня внимательно. Слишком внимательно. Она посмотрела на моё пальто. Потом на обувь. Потом на сумку. Потом на лицо. — Разведённая? — спросила она вместо приветствия. Виктор смутился. — Мам, ну что ты… — А что я? Я просто спрашиваю. Я улыбнулась. Вежливо. Хотя внутри уже прозвенел первый звоночек. Ужин прошёл странно. Валентина Петровна почти всё время молчала, но смотрела так, будто проводила собеседование на должность жены её сына. Спрашивала, умею ли я печь пироги, люблю ли вставать рано, считаю ли я, что мужчина должен есть горячее каждый день. А Виктор сидел рядом и делал вид, что всё нормально. После ужина он включил фильм. Мы сели в гостиной. Потом был чай. Потом разговор. Потом он тихо сказал: — Оставайся. Уже поздно. Я колебалась. Да, мне было неловко. Но я взрослая женщина. Он взрослый мужчина. Мы встречались не первый день. Ничего преступного. И я осталась. А утром дверь в комнату резко распахнулась. На пороге стояла Валентина Петровна. — Вставай, — сказала она. — У тебя сорок минут. Творог в холодильнике. Сковородка на плите. Виктор Серёжа проснётся в семь. Я села на кровати, прижимая к себе одеяло. — Простите, а почему я должна готовить ему завтрак? Она посмотрела на меня так, будто я спросила, почему зимой бывает снег. — Потому что женщина в доме должна понимать, зачем она здесь. И вот после этой фразы я медленно повернула голову к Виктору. Он лежал рядом. Не спал. Просто молчал. Я смотрела на него несколько секунд. Ждала. Хотя бы улыбки. Хотя бы: «Мам, перестань». Хотя бы одного слова, которое покажет, что всё это нелепое недоразумение. Но Виктор только виновато отвёл глаза. — Ну... мама просто по-своему заботится, — тихо сказал он. И в этот момент что-то внутри меня щёлкнуло. Не громко. Очень спокойно. Так бывает, когда долго пытаешься не замечать очевидное, а потом вдруг видишь картину целиком. — То есть ты считаешь это нормальным? — спросила я. — Свет, не начинай с утра... — Я не начинаю. Я уточняю. Валентина Петровна стояла в дверях, сложив руки на груди. — Современные женщины всё время что-то уточняют, — произнесла она. — А потом удивляются, что замуж никто не берёт. Я медленно встала с кровати. — Спасибо за информацию. — Не за что. — Нет, правда спасибо. Она нахмурилась. Похоже, такой реакции не ожидала. Я оделась, умылась и вышла на кухню. Валентина Петровна уже достала творог, яйца и муку. — Вот, — сказала она. — Здесь всё приготовлено. — Замечательно. Я открыла холодильник. Потом шкаф. Потом ещё один шкаф. И вдруг улыбнулась. Настоящей улыбкой. Потому что мне в голову пришла идея. Очень хорошая идея. Через двадцать минут кухня благоухала. Запах стоял такой, что даже Виктор появился на пороге. — Ого... Уже готово? — Конечно. Валентина Петровна довольно поджала губы. — Я же говорила, если женщина нормальная, всё быстро получается. Я поставила на стол большую тарелку. Золотистые сырники выглядели идеально. Сверху сметана. Рядом варенье. Красота. Виктор сел за стол. Взял вилку. Откусил. И тут же изменился в лице. — Что это? — Сырники, — невинно ответила я. — Они... солёные. — Правда? — Очень солёные! Валентина Петровна схватила вилку, попробовала и возмущённо ахнула: — Господи! Здесь соли, как в селёдке! — Да? Как неловко получилось. — Это невозможно есть! — Согласна. Я взяла сумку. Надела пальто. И направилась к выходу. — Подождите! А куда вы собрались? Я остановилась в дверях. — Домой. — А завтрак? — Вы же сами сказали: женщина должна понимать, зачем она здесь. — И? — Вот я и поняла. Лицо Валентины Петровны стало красным. Виктор сидел молча. Как и утром. Как и вчера. Как, вероятно, сидел всю жизнь. Я посмотрела на него последний раз. — Знаешь, Витя... проблема даже не в твоей маме. Он поднял глаза. — А в чём? — В том, что ей пятьдесят лет назад достался сын. А мужчину она так и не вырастила. И ушла. Честно говоря, домой я ехала злая. Очень злая. На него. На неё. На себя. Потому что снова не заметила очевидного. Потому что опять захотела поверить в красивую картинку. Но через неделю случилось неожиданное. Мне позвонил Виктор. Я долго смотрела на экран. Потом всё-таки ответила. — Да? — Света... можно встретиться? — Зачем? В трубке повисла тишина. А потом он произнёс: — Я съехал. Я даже не сразу поняла. — Откуда? — От мамы. Теперь уже молчала я. — В смысле съехал? — Снял квартиру. — Зачем? — Потому что впервые за много лет посмотрел на свою жизнь со стороны. Мы встретились через несколько дней. Он действительно переехал. Сам выбирал мебель. Сам готовил. Сам стирал. Сам жил. Впервые за много лет. И выглядел почему-то моложе. А ещё через полгода он пригласил меня на новоселье. Я пришла. Открыла дверь. На кухне пахло чем-то вкусным. — Проходи, — улыбнулся Виктор. — Что готовишь? Он гордо распахнул духовку. — Сырники. Я расхохоталась. — Сам? — Сам. — И никто не помогал? — Никто. Я попробовала один. И неожиданно поняла, что они действительно вкусные. Очень вкусные. — Ну как? — спросил он. Я посмотрела на него. На взрослого мужчину, который наконец-то начал жить собственной жизнью. И улыбнулась. — Знаешь... впервые в жизни это действительно твои сырники. Не мамины. Он засмеялся. А через год мы расписались. На свадьбе Валентина Петровна была. Сидела за отдельным столиком. Смотрела на нас крайне неодобрительно. Но самое удивительное произошло под конец вечера. Когда гости уже расходились, она подошла ко мне и тихо сказала: — Между прочим, сырники ты тогда специально пересолила. Я улыбнулась. — Конечно специально. Она посмотрела на меня несколько секунд. А потом вдруг неожиданно фыркнула: — Правильно сделала. Развернулась и ушла. И только тогда я поняла, что в тот день спасла не только себя. Иногда одного пересоленного сырника достаточно, чтобы взрослый мальчик наконец стал мужчиной.

Когда в 1974 году во Франкфурте скончался Оскар Шиндлер, представители местных властей вошли в его скромную съемную комнату, чтобы составить опись имущества. В официальных кругах ходили слухи, что у этого человека где-то припрятано целое состояние. В конце концов, в годы Второй мировой войны он был невероятно успешным промышленником, владельцем крупных фабрик и миллионером. Однако в комнате не нашли практически ничего.Там не было ни тайников, ни золота, ни банковских сбережений. На столе лежала лишь стопка неоплаченных счетов за аренду и коммунальные услуги. А рядом с ними — сотни писем со всего мира. Внутри этих конвертов были не просто слова благодарности, в них лежали деньги. Мелкие купюры, которые ему ежемесячно присылали обычные люди из Израиля, США, Европы и Латинской Америки. Годами еврейские семьи, которых он спас в пламени Холокоста, втайне поддерживали своего спасителя, чтобы он просто мог покупать себе еду и лекарства. Человек, вырвавший из лап смерти более 1200 жизней, умер в глубокой нищете. Он потратил все свои миллионы до последнего цента ради того, чтобы другие продолжали жить. История Оскара Шиндлера уникальна тем, что он никогда не был безупречным героем в привычном понимании этого слова. До войны им двигали исключительно эгоистичные амбиции, страсть к роскоши и легким деньгам. Он вступил в нацистскую партию, вел разгульный образ жизни и отчаянно гнался за статусом. Заполучив эмалировочную фабрику в оккупированном Кракове, он без зазрения совести начал использовать самый дешевый труд — труд обреченных на гибель людей, чтобы построить свою бизнес-империю. Поначалу он казался именно тем циничным дельцом, чье имя история должна была безжалостно стереть.Но наступил март 1943 года.Находясь на холме над Краковом, Шиндлер своими глазами увидел ликвидацию еврейского гетто. Он смотрел, как рушатся семьи, и как невинных людей лишают жизни прямо на мостовых. В этот момент в его сознании что-то необратимо перевернулось. Позже, отвечая на вопросы о причинах своего поступка, он скажет очень кратко: «Я обязан был помочь. У меня не было выбора».То, что он предпринял дальше, было смертельно опасным и невообразимо дорогим делом. Шиндлер начал масштабную игру против государственной машины. Он тратил астрономические суммы на подкуп офицеров, на закупку продуктов на черном рынке и медикаментов для своих рабочих. Его фабрика превратилась в живой щит.Когда фронт приблизился, а эшелоны в лагеря смерти стали уходить каждый день, он принял главное решение в своей жизни. Родился знаменитый список. Более 1200 мужчин, женщин и детей были объявлены «незаменимыми специалистами» для нужд военной промышленности. Большинство из них никогда в жизни не стояли у станка. В списке значились глубокие старики, музыканты, учителя и дети, которые были слишком истощены для любого труда. Этот документ был чистой, задокументированной ложью, созданной исключительно ради спасения людей. И эта ложь сработала. Даже когда состав с женщинами из его списка по ошибке угнали в Аушвиц, Шиндлер лично отправился в лагерь смерти и буквально выкупил их у комендантов за черную икру и бриллианты. Это был единственный случай в истории, когда из этого лагеря живым выехал целый эшелон заключенных. К маю 1945 года Шиндлер остался без копейки. На бумаге он все еще числился нацистским промышленником, поэтому ему пришлось бежать. У него не осталось заводов, капитала или крыши над головой.Все его последующие попытки начать бизнес в Аргентине или Германии заканчивались полным крахом.

Любовь, Предавшая Себя72 Глава Камалова Лале ☦️ ( Бронзовое кольцо ) Внутри нее сидит маленький, совсем крошечный ребенок, ее частичка, ее кровь и плоть. Эльмира уже любит его, тревожится Самат никуда не делся. Пришел сам и не сильно пьяный. Эльмира с сестрой, как ни в чем не бывало, сидели за столом, пили чай с конфетами и тортом. - Пришел, Саматик, чай будешь? У парня натурально челюсть отвалилась. Он смотрел на Элю, будто она что-то непотребное сказала. - Ты не спросишь, где я был. Тебе даже не интересно, где целый день был твой муж? - Нет, не спрошу. Захочешь, сам расскажешь. Ты свободный человек, имеешь право ходить, куда хочешь. Так ты чай будешь или нет? Самат промолчал, надулся, лег в чем был на диван.

С чем тут поздравляют интересно?))

Призрачное Счастье Глава 23 Шаира Баширова В палату вошли доктор и Андрей, Мария стояла в ожидании. Дарья подошла к подруге и обняла её за плечи. - Расслабься, дорогая, всё будет хорошо, - прошептала она на ухо Марие. Мария попыталась улыбнуться, но улыбки не получилась. Андрей подошёл к ней и взял за руку. - Ну что, Емельянова, результат пробы на биопсию с онкологии пришёл, спешу сообщить Вам, что ответ отрицательный. Так что, сегодня я могу Вас с чистой совестью и выписать. Мария поверить не могла, она обняла Андрея за шею и заплакала. Дарья отошла в сторону и стоя рядом с ними, улыбалась. В палату забежала Ольга.

Когда утром у магазина заговорили, что Надька-фельдшер ночью отказалась ехать на вызов, деревня будто только этого и ждала. — Совсем страх потеряла, — сказала продавщица Лида, нарезая колбасу. — Зое Петровне плохо, давление под двести, а эта: «Пусть сын сам везёт». Да что ж делается-то. — Раньше фельдшер как мать родная была, — подхватила тётка Галя. — А теперь зарплату получают, а людей спасать не хотят. Хлеб ещё не разобрали, а новость уже обросла мясом: будто Надежда Сергеевна не просто не приехала, а бросила умирать. Будто Зоя Петровна лежала без сознания, а фельдшер только трубку кидала. К полудню об этом знал весь посёлок. Кроме самой Надежды Сергеевны. Она в это время сидела на табурете у процедурного стола, пила остывший чай и смотрела в стену так, будто на ней сейчас кто-то напишет, как жить дальше. Ей было сорок восемь. Двадцать пять лет на фельдшерском пункте. Давление, ожоги, ножевые после пьянок, роды на дому, судороги у младенцев, старики с сердцем, детские температуры по три ночи подряд — она тащила всё. В метель, в распутицу. Без скорой рядом, без второго человека, без права на слабость. Именно поэтому слух бил не по репутации. Он бил в нутро. Потому что этой ночью она и правда не приехала. Только всё было не так, как уже обсосали в очередях. Зоя Петровна Тарасова любила болеть громко. Давление подскакивало вовремя: в девять вечера, в половине первого ночи, на Пасху, на Первое мая. Вызывали Надежду не потому, что умирали, а потому, что так привычнее. Сын Зои Петровны, пятидесятилетний Витя, здоровый как бык, никогда не хотел везти мать сам. — А зачем мне машину гонять? Есть фельдшер, ей за это платят, — говорил он на всю улицу. Надю выдёргивали по ночам, сажали у кровати, заставляли слушать одно и то же: «Ах, сердечко… ах, голова… раз пришла, давление ещё раз померь, и капельки подай, и чайник поставь». Она терпела. Знала: один раз сорвёшься — скажут, что грубая. А грубили ей как раз Тарасовы. Витя мог открыть дверь с перегаром: «Чё так долго? Если мать сдохнет, на твоей совести». Жена его Ира строчила в район по любому поводу: «фельдшер без бахил», «фельдшер посмотрела недоброжелательно». И всё же, когда звонили Тарасовы, Надя ехала. Всегда. До этой ночи. Телефон зазвонил в 01:17, когда она уже обувалась в прихожей, собираясь к Тарасовым — Витя позвонил первым, в час ночи, привычно. Второй звонок был от Любы Роговой с дальнего края посёлка. Той самой Любы, про которую в деревне говорили «пропащая»: муж сидел, сама выпивала, дом разваливался, ребёнок вечно грязный. И вот тут Надежда позволила себе на одну секунду стать не фельдшером, а просто уставшей женщиной. Потому что первой мыслью было: опять Роговы. Опять этот дом с холодной печкой, опять перегар, опять «по пьяни не уследили». Она стояла в прихожей с трубкой и ловила себя на том, что не хочет туда идти. Не из-за усталости даже. Из-за того, что Тарасовы хоть и хамы, а чистые, а у Любы — грязь, стыд и вечная её виноватая морда. Этой секунды Надежда потом будет стыдиться сильнее всего. Потому что Люба не орала, как орут по пустякам. Она шептала. — Надь Сергеевна… пожалуйста… Ваня синий… он не дышит толком… И всё лишнее с Надежды слетело. Она схватила сумку, ингалятор, ампулы, тонометр и побежала. Не к Тарасовым. К Роговым. До них было почти двадцать минут пешком через тёмную улицу, где фонари не горели половину зимы. Машины у фельдшера не было. Старая «Нива» при администрации третий месяц стояла без аккумулятора — Надя звонила, просила, ругалась, без толку. Дом Роговых встретил сыростью и запахом детской болезни. Семилетний Ваня лежал на диване серый, с запрокинутой головой, и хватал воздух с тяжёлым свистом, будто дышал через соломинку. Ложный круп, отёк гортани — Надя поняла с порога. Люба стояла босиком, трезвая как стекло, и тряслась. — Сколько так? — Минут двадцать… я думала, отпустит… Ещё немного — и не отпустило бы совсем. Надежда работала быстро, без слов. Ингаляция. Укол. Команды Любе: подушки выше, окно приоткрыть, не реветь, держи голову. Звонок в районную скорую. Потом ещё один — ускорить. — Машина одна, ждите, — ответили обычное. Она сидела у ребёнка, считала вдохи, растирала холодные ладони и держала собственный страх в кулаке. Потому что если фельдшер испугается — рухнет всё. В 01:46 позвонил Витя. — Мать помирает! Ты где шляешься?! — Я на другом вызове, — Надежда прижимала трубку плечом, не отрывая глаз от груди мальчика. — Измерьте давление, дайте каптоприл под язык. Если тяжело — везите в приёмный покой. Я подъеду, как освобожусь. — Ты охренела? Какая больница ночью? Приезжай немедленно! — Не могу уйти. Здесь ребёнок в тяжёлом состоянии. — Да плевать мне на этого алкашонка! У меня мать! Надежда на секунду закрыла глаза. — Витя. Таблетку под язык. Если плохо — сажай в машину и вези. Я не телепорт. Я одна. — Значит, не приедешь? Она посмотрела на Ваню, который наконец задышал ровнее. — Сейчас — нет. Он выругался и бросил трубку. В половине третьего скорая приехала, Ваню забрали в район. Врачи потом скажут прямо: ещё минут пятнадцать без помощи — и не довезли бы. К четырём Надежда добралась до Тарасовых. Во дворе уже стояла машина — Витя всё-таки отвёз мать сам, до последнего вопя, что «не обязан делать чужую работу». Зою Петровну госпитализировали. Инсульта не было, давление сбили. Женщина не умерла. Даже близко. Но к утру деревня решила иначе. И вот что мало кто понял: слух пустила сама Ира Тарасова. С утра прошлась по соседкам — глаза заплаканные, голос дрожит: «Свекровь чуть не похоронили, фельдшер ехать отказалась, к алкашам поехала, а к нам нет». И всё. А разнесла дальше всех не Ира. Разнесла Лида-продавщица. Та самая Лида, к чьей дочке Надя три зимы назад бегала ночью с крупозной пневмонией и вытащила, и денег, конечно, не взяла. Теперь Лида у прилавка качала головой: «Доработалась наша Надька». Это было больнее всего остального вместе взятого. Когда Надежда вошла в свой ФАП после бессонной ночи, на крыльце уже ждала тётка Галя. — Ну что, доработалась? Люди говорят, ты теперь выбираешь, к кому ехать. Надежда прошла мимо. — А что молчишь? Сказать нечего? Она обернулась. — Есть что. Но только тем, кто слушает, а не клюёт. К обеду в сельсовете собирали подписи. Тарасовы требовали проверки и увольнения. — Сегодня не приехала, завтра вообще никого спасать не будет, — кипела Ира. — Мы налоги платим! Люди делились почти поровну. Одни: «Врач обязан!», «Не хочешь работать — сиди дома!» Другие тише: «Она одна на весь посёлок», «Пусть бы Витька раньше мать сам возил, а не гонял человека среди ночи». Самым неожиданным стало то, что в сельсовет пришла Люба Рогова. В дешёвой куртке, без косметики, с красными от недосыпа глазами. Её сначала не хотели пускать. — Я сказать пришла, — тихо, но твёрдо произнесла она. — Если бы Надежда Сергеевна тогда ушла от моего Ваньки к вашей Зое Петровне, мой сын сейчас в морге бы лежал. В кабинете стало тихо. — Ты бы ещё спасибо на коленях сказала, — скривилась Ира. Люба шагнула ближе. — Скажу. Хоть на коленях. Потому что она в мой дом ночью не побрезговала зайти, пока вы языками чешете. Да, я пила. Муж сидел. Дом не как у вас. Но сына она мне спасла. А вы своего сына спросите — почему он родную мать сам в больницу везти не хотел. Витя, сидевший важный, как председатель, побагровел. — Ты на кого рот открыла? — На того, кто привык, что ему все должны. Вспыхнул скандал. Кто-то стукнул по столу, председатель пытался утихомирить. Надежду спросили один раз: — Вы признаёте, что не поехали на вызов? — Признаю, — спокойно ответила она. — В этот момент я оказывала помощь другому пациенту в тяжёлом состоянии. Одновременно в двух местах быть не могу. — Но вы сказали сыну самому везти мать! — Да. Потому что это было правильное решение. — А если бы она умерла? Надежда впервые повысила голос: — А если бы умер мальчик, к которому я уже была вызвана? Скажите: кого я должна была бросить? Того, кто задыхался у меня на руках, — или взрослого мужика, который мог посадить мать в машину и довезти за пятнадцать минут? Ответа не было. Только тяжёлая тишина — та, в которой люди слышат уже не чужой крик, а свою совесть. Проверка из района всё-таки приехала: посмотрели журнал вызовов, опросили скорую, забрали объяснительные. Формально Надежду не наказали. Не за что. Но осадок остался. Одни перестали здороваться. Другие, наоборот, стали приносить яблоки, яйца, банку варенья. Тарасовы шипели при встрече. И только Лида-продавщица как-то раз сунула ей лишний пакет молока «за счёт заведения» и не подняла глаз. Извиниться не смогла. Надя пакет взяла. Они обе всё поняли и без слов. А недели через три случилось то, чего не ждал никто. Зоя Петровна выписалась из больницы и сама пришла на ФАП. Не на вызов — пришла ногами, через весь посёлок, опираясь на палочку. Села на кушетку, отдышалась. — Меряй давление, раз уж дошла, — буркнула она. Надя молча намотала манжету. Зоя Петровна смотрела в окно, пока шипела груша тонометра. Потом сказала — негромко, ни на кого: — Я ведь в ту ночь не помирала, Надя. Голова поболела, и всё. Я Витьке говорю — отвези в больницу. А он орёт: пусть фельдшерша тащится, ей за это плачено. — Она помолчала. — Стыдно мне. Не за давление. За сына. Надя записала цифры в карточку. — Сто сорок на девяносто. Жить будете. — Поживу, — кивнула Зоя Петровна. И, уже у двери, не оборачиваясь: — Ты прости нас, дуру старую. Ты к тому мальчонке правильно пошла. Она вышла. Палочка простучала по крыльцу и затихла. Надежда Сергеевна осталась одна в процедурном кабинете. Она не заплакала в сельсовете, не заплакала под взглядом Лиды, не заплакала, когда собирали подписи. А тут — над пустой карточкой Зои Петровны, в тишине, под тиканье часов на стене — у неё впервые за всё это время задрожали руки. Она сняла очки, прижала к глазам ладонь и сидела так с минуту.

Призрачное Счастье Глава 22 Шаира Баширова Казалось, дни тянулись очень медленно, Оля после занятий бежала в больницу к матери, оставаясь с ней до вечера, пока с работы приезжал Андрей. Каждый день, он привозил Марии букет ромашек, Оля читала матери свежие газеты и журналы. Мария, словно забывала, что находится в больнице. Синяки и отёки на лице прошли, она стала улыбаться. Однажды, Оля отпросила мать на два часа из больницы и попросила её поехать с ней. Мария недоумевала, куда это вдруг дочь решила её отвезти? Но согласившись, надела платье, что ей привезла из дома Оля и они, выйдя за территорию больницы, пошли к остановке. Сев в автобус, мать и дочь, проехав несколько остановок, вышли. Тут Мария увидела Дарью, женщина, договорившись с Олей, ждала их возле парикмахерской. Мария недоумевала, зачем это вдруг понадобилось.

Вчера смотрел я ночное телешоу про то, как надо заниматься сексом. Из всех его участников мне запомнились одна псевдо гламурная то ли журналистка, то ли актрисуля и один деревенский житель: рослый, красивый мужик уже за шестьдесят. Мужик всю жизнь то ли постоянно женился и разводился, то ли не женился вообще и шатался всё это время по бабам. У него куча детей от разных жён, но постоянной семьи нет. Короче, мужик с большим опытом по обсуждаемой теме. По-видимому, кто-то из телевизионщиков надыбал этот колоритный типаж или где-то в командировке, или у себя на даче в деревне. И были ещё зрительницы в зале. В основном это были дамы лет этак под сорок-сорок пять. Ягодки в самом соку. На них тоже интересно было посмотреть. Начала гламурная бабёнка томным голосом: — Секс для меня — это широкая кровать с шёлковыми простынями посреди комнаты в просторном роскошном зале. Открытые настежь окна, через которые доносятся из сада соловьиные трели. Кровать вся усыпана розовыми лепестками, над головой подсвечники с зажжёнными свечами. Тихая музыка... Ну и далее в том же духе. Женщины в зале завистливо вздыхают: живут же некоторые! Следом за ней выступил вышеуказанный "дед", с изложением своей точки зрения на обсуждаемый предмет. Безапелляционным тоном, с лёгким цинизмом, поглядывая при этом на гламурщицу: — Розовые лепестки не нужны. Пользы от них для дела никакой, только к телу липнут, и мусор от них. — Свечи там нафиг не нужны. Они от тряски могут опрокинуться, и всё загорится в самый ответственный момент. — Музыка что есть, что её нет — для этого дела без разницы. — Простыни шёлковые применять нельзя, потому что они скользкие и плохо впитывают влагу. Тело на них скользит. Они собьются в комок, и будет мокро и неприятно на них лежать. Простыни должны грубые льняные — они меньше всего скользят и сбиваются в кучу, и лучше всех впитывают влагу. На крайний случай — хлопчатобумажные. — Кровать должна иметь спинку, чтобы был упор для ног. — Ширина кровати особого значения не имеет. — Кровать должна быть вплотную придвинута к стенке. — На стене лучше повесить ковёр. Чтобы партнёрша не скользила и не липла кожей к тому, что на стене. — Самому лучше лечь с краю, а её положить к стенке. — Дальше прижал её к ковру, чтобы не ёрзала, упёрся ногами в спинку кровати и пошёл! — А окна в сад лучше закрыть, если не очень душно. А то комары налетят на свет и задницу искусают. Женщины в зале смотрели на него с восхищением. /Из интернета/