Лёшкино детство.

Рассказ пятый Пурга.
-Знать-то, снег пойдёт, - негромко проговорила бабушка Уля, поглаживая плечо. Это плечо её ещё ни разу не обмануло – всегда предупреждало о смене погоды тупой ноющей болью. Когда-то, очень давно бабушка, будучи ещё молодой, наджабила руку, подняв слишком тяжёлый навильник с сеном. В тот год сенА уродились хорошие, но после покоса зарядили мелкие сеногнойные дожди и, чтобы не оставить зимой скотину без корма, нужно было в срочном порядке вывозить скошенную траву с покосов и сушить её под крышами и навесами. Давно это было, а будто вчера…
В колхоз Ульяна не вступала принципиально, считая, что там собрались одни «лентяки», которые, прибрав к рукам кулацкое добро, не слишком-то утомляли себя тяжёлым крестьянским трудом. Женщина же никогда не отлынивала ни от каких дел, берясь за любую, даже непосильную работу! Схоронив в войну одну из своих шестерых дочерей, она жилы рвала, чтобы не потерять больше ни одной из своих девочек! Как пережили эту страшную войну, как вытянули наши женщины на своих плечах сельское хозяйство – до сих пор понять просто невозможно! В послевоенные, трудные для страны годы всех крестьян облагали налогами; независимо от того, была ли у тебя в хозяйстве какая-нибудь скотина, не было ли - сельчане должны были сдавать и молоко, и шерсть, и продукты. Коли нет у тебя коровы – молоко купи да сдай! И с овцами то же самое! Нет шерсти – покупай, но чтобы все налоги были сдадены! А где деньги –то взять? За трудодни почти не платили, уехать в город на заработки удавалось единицам – паспорта селянам не положены были! А без паспорта куда уедешь? Вот Ульяна и не чуралась никакой работы, чтобы хоть чуть-чуть заработать денег и прокормить дочерей. Покосы ей, как НЕ колхознице, не давали, поэтому траву для скотины её девчонки рвали руками вдоль дорог, под кустами, где другие косари литовками не взяли, словом, везде, где только находили и в мешках таскали домой. А их мать подряжалась к счастливчикам, имевшим свои покосы, вывозить уже скошенное сено за молоко, масло, и пр. Часто колхозникам отказывали в предоставлении лошади для вывоза копен, и тогда Уля срубала пару молоденьких берез, делала волокуши и таскала копешки на себе. Пособие по потере кормильца ей, как жене пропавшего без вести солдата, не полагалось. Вот ежели бы похоронка пришла – тогда другое дело! А тут как знать – вдруг её муж – предатель и сам переметнулся к фашистам? Поди, докажи, что это не так! Бумаги-то никакой нетути! Вот и крутилась, как могла…
В тот год, ухватив несколько погожих деньков, Уля подрядилась помочь сметать зароды соседке, сговорившись на оплату молоком. Торопясь поспеть домой вовремя (малые девки одни домовничают!), женщина хватала огроменные навильники и метала всё выше на быстро растущий зарод. Её соседка Мария, так же потерявшая мужа на войне, как и Ульяна, утаптывала сено наверху зарода, пересыпая его солью.
- Ляна, куды ты эко место воротишь? Я тута-ка ровнять не успеваю, а ты уж новый навильник-от прешь! Охолони чуток, а то и меня запарила, и сама задохлася ужо!
- Некогды мне охолонывать, Марюта, у меня ишо делов дома немеряно! Давай принимай, а то вишь, расшоперилася, ровно барыня кака! - Уля, захватив как можно больше сена на вилы, рванула громадный навильник вверх. И тут резкая боль пронзила её до самого нутра, помутив сознание. Охнув, женщина выпустила из рук вилы и осела на землю. Сено засыпало с головой полуживую от боли Ульяну.
-Ляна, чо тамока с тобой? Эй, ты жива, али как?! Да голос-от хоть подай! – Мария, не на шутку испугавшись, скатилась с зарода и принялась разгребать сено руками. Боль, пройдя горячим катком от плеча до пяток, чуть отпустила. Уля увидела над собой испуганные глаза Маши, которая гладила её по голове и причитала:
-Ляночка, подруганочка ты моя, чо же над собой уделала-то?... Открой глазыньки-те, не пужай свою подруньку!...Ково же без табе делать-то буду?...Лянушка, матушка, на ково же девок-то своих бросашь?.. Да родненькя ты моя!... Да как же эдак-ту?...
-Не реви, живая я. Подмогни чуток подняться, а там уж я сама как-нето…
Так подруги и воротились домой. Всю дорогу Мария почти тащила на себе Ульяну; та шла, молча перенося боль, накатывавшую волнами, и думая только о том, КАК сейчас будет управляться по хозяйству с эдакой-то рукой. Девки ещё малы, помощи от них немного, а тяжелой работы ох, как много! Вечером ещё нужно было проверить сети, поставленные с утра, а в лодку дочерей одних Ульяна не пускала – не дай Бог, потонут ещё! А коли рыба в сетях есть, её ещё нужно успеть начистить и пожарить, чтобы девки с утра на станцию жареных карасей понесли продавать – всё прибыль, какая – никакая.. Скоро продналог платить, а денег нет…
Мария, приведя Ульяну домой и мало-мальски успокоив заревевших девок, побежала к Анне, заменявшей в деревне фельдшера. Анна, осмотрев повреждённое плечо и не найдя перелома, резко дернула руку, вправив на место выбитый сустав, после чего Уля просто отключилась, что вызвало очередной взрыв девчачьего рёва. Дочери, глядя на бледное лицо матери, рыдали в десять ручьёв! Анна с трудом успокоила девочек, наказав им не трогать мать и сидеть смирно – тогда и мама быстрей поправится. Мария тем временем подняла полдеревни! «Лянка-то наша надсадилася! Ой, чо теперича делать-ту?» Деревня есть деревня – все на миру, никто друг друга в беде не оставит! Однорукий дядя Михей взялся проверить сети (не без пользы для себя, надо заметить!); тётки Оганя и Фима взялись начистить и нажарить рыбу; Анна, оставшаяся с девочками до утра, сварганила нехитрую похлебку и накормила детишек; баба Фёкла управилась со скотиной (благо, одни овечки, коровы не было) –словом, не оставили бедную женщину без подмоги, дай Бог им всем здоровья!
Проснувшись утром, Ульяна не сразу поняла, почему она спала не на лавке, как обычно, а на койке? Но, попытавшись встать с кровати и почувствовав боль в плече (слава Богу, намного меньшую, чем вчера!), всё вспомнила и похолодела – как там девки?! А как скотина-то?! А сети?! А рыба?! Увидав мирно спящих на полатях дочерей, а на загнетке полную миску жареных карасей, Уля немного успокоилась. Анна, проверив больную руку женщины и убедившись, что с ней все в порядке, ушла домой.
Долго сидеть дома Ульяна не могла. На другой день, придя к Марии, потащила её домётывать сено в зарод.
-Пока вёдро стоит, айда сенА метать. А то погниёт всё, чем коровёшку-то кормить станешь?
Тщетно попытавшись отговорить подругу от этой затеи, Мария всё же согласилась:
- И оправды, девка – матушка, успевать надо-ка в вёдро-то!
Множество неотложных дел не позволяли Уле обращать внимания на время от времени возвращавшуюся боль, затем потихоньку всё стало забываться… Сейчас, по прошествии многих лет, плечо давало знать о себе всё чаще и чаще. Вот и сейчас, отложив прялку с куделей, бабушка Уля потирала руку, выглядывая в проталинку на замерзшем окне. Внучка Алёнка, игравшая в куклы на широких полатях, выглянула из-за задергушки и спросила:
- А когда он пойдёт, снег-то?
-Я чаю, к вечеру должон быть. – ответила бабушка. Девочка, посмотрев на яркое солнце, пробивавшееся сквозь морозные узоры на окнах, бабушке не поверила, но спорить не стала.
После обеда действительно на улице потемнело, тяжелые седые тучи медленно и тягуче заволокли небо, повалил густой снег, поднялась метель. Крепкая изба, срубленная ещё дедом Михаилом (тем самым, пропавшим без вести в войну), стойко противилась порывам ветра, чуть-чуть вздрагивая, когда вьюга с бешеной силой швыряла в стену огромные комья снега. В печной трубе завывало, словно там поселилась целая стая волков!
Зато в самой избе было тепло, на печке пыхтел чайник, а бабушка с внучкой сидели возле стола, на котором горела керосиновая лампа. Алёнка читала книжку, бабушка вязала носок. Спицы в бабушкиных руках тихонько пощелкивали; размеренно тикали на стене ходики, вместо одной из гирь у которых был приделан амбарный замок; огонёк в лампе горел ярко и ровно, иногда чуть потрескивая; и было так покойно и так сладко осознавать, что тебе ничего не грозит в этой крепкой, ладной избе! Правда, Алёнка изредка со страхом поглядывала на запертую дверь в горницу, опасаясь, что пурга залезет в окошко ТАМ и их с бабушкой заморозит! ( На зиму горенка запиралась для экономии дров, и всю зиму бабушка с внучкой жили на кухне.) Но за дверью было тихо и девочка снова принималась за чтение.
В сенях хлопнула дверь. Алёнка, оторвавшись от книжки, насторожённо посмотрела на ввалившийся в избу снежный колоб – батюшки, да кто же это? Колоб, потихоньку ворча, тем временем скинул с себя залепленные снегом одёжки и перед хозяевами предстала соседка баба Маня.
-Здорово, Ляна! Ох, кака падера-то на улке! Всю дорогу занесло! Сумёты намело – выше крыши, еле до вас добралася!
- Дак какой лешак-от тебя приташшыл в таку-то нЕпогодь, Марюта? Сидела бы дома, ан нет – попёрлась в метель!
-Я к табе, Ляна, по нужде… Дай-кося мне твоёй мочки – спину растереть надыть.
- Эко место! Чой-то ты со спиной сотворила? – отложив вязанье, бабушка уже доставала с полки бутылку водки, настоенную на берёзовых почках.
-Дак ить ипеть моя кошшошка учудила! Кака-то дурная она у мяне. Помнишь, как она осенесь в кусту-то запропадала? А куст-от посередь лывы. Дак ить лыва-то большушша да глубокушша! И вот как она туды забралася – Бог знат! Сидит, мать яё, (прости, Осподи!) в кусту в лыве-то, и мявкат-и мявкат, и мявкат-и мявкат! Я ужо ёй и кысь-кысь, и смятанки в чеплашке – никак не вылазит, паразитка! Полезла сама за ёй, дак полны галоши студёной воды начерёпала! Как уж лихоманка мяне в ту пору не скрутила- видно, Господь пронёс! А нынче утресь корову подоила, молочка ёй в чеплашку плеснула, зову – ан не идёт! Я ипеть: кысь-кысь – не идёт, зараза така! А чую – мявкат где-то. Глянула - она, холера эдака, в голбец забралася, а вылезти – тяму нету-ка! Полезла я энто за ёй в голбец, да сорвалася, пала, растележилася, как потёма… Кошшошка-то выскочила, а я лежу, пошевелиться не могу, да реву – вот как помру здеся, и не хватится никто…Нето-нето разглуздалася, вылезла из голбца-то… А спИна-то боли-ит. Вот собралася к табе, вышла во двор-от,а в пригоне овечка мекат да мекат! Глянула – ой-ёченьки! Ягнится овечка-то моя! Вот я с ёй пока валандалася, тут така падера началася! А чо делать-ту! Спиноньку-то ломит! Вот я и приташшылася к табе!
Бабушка в это время уже отлила в пузырёк своей знатной настойки, заживляющей практически все болячки, и подала Марии.
-Куды ты пойдёшь в метель-от? Ишшо заблудисся где-нето! Давай оставайся у нас, я тебе тута постелю и спину натру!
-Ты, Антоновна, оправды, спину-то мне натри, а то самой-то несподручно… Ну али ты, Олёнка, мАзай. Ага, ага, вот тутака. И вот здеся ишшо. У табе ручошки-те мя-ягоньки! Чуток с вами посижу ишшо, а ночёвничать уж не буду, не забижайтеся! У меня ить дома скотина – овечку с ягушкой в избу увела. А загородушка-то тамока елешная, ишшо уронят да напакостят в избе-то. Да и Мурка, окаянная, чо-нето ипеть натворит… Танька моя, кода приежжат, всё говорит, мол, унеси яё куды-нето в лес, да оставь. А я не могу… Она же, кошшошка-то, Божья тварь, живая душа… Пущай живёт. Куды она без меня-то?...
Почаёвничав с хозяйками, не поддавшись на уговоры остаться, баба Маня ушла домой. Алёнка всё выгладывала в окно, тёплой ладошкой вытаивая пятачок среди морозных узоров на стекле – дошла ли соседка до дому, но густой снег не позволял углядеть что-либо. После напряжённого ожидания, в перерыве между очередными порывами ветра, Алёнка разглядела проблеск света в соседском окошке – это баба Маня нарочно поставила лампу на подоконник, чтобы успокоить товарку: дошла, мол, живая, всё хорошо.
С тех пор прошло много лет… Уже нет в живых ни бабушки, ни её дочерей… Да и от избы уже ничего не осталось… Алёнка, уже сама ставшая четырежды бабушкой, до сих пор с душевным трепетом и комом в горле вспоминает дни, проведенные в деревне, помнит бабушку Улю и ее «подрунек», их мягкий говорок… Нашему поколению ещё посчастливилось вживую прикоснуться к великому пласту исконно русской культуры, ещё не испорченной «заграничьем»… И дай Бог, чтобы наши дети и внуки никогда не забывали своих корней, своей Родины и свой исконно русский язык!