Бельские просторы

*  *  * Я этот город силилась понять, Я камни слушала и прикасалась к стенам, склонялась к водам рек, подобных венам, И обретала Бога благодать. Вода и храмы… Музыка дворцов… Кипенье жизни, лица молодые… Шедевры всех веков и мастеров в музеях, где хранители седые. И снова – воздух улиц и поток людей, несущих праздник Сотворенья Здесь каждый дом – строка стихотворенья, здесь каждый камень с неба принесен. Великий город! Северного ветра в тебе таится грусть и чистота. Здесь не окно, здесь – райские врата, Но лишь для тех, в ком не остыла вера. *  *  * Камни этих мостовых словно матрицы былого: кровь разбитых ног босых и каблук  городового. Поступь быстрая Петра, мерный шаг Елизаветы. Суетливый шум двора, Стук распахнутой кареты. Звуки выстрелов и крик: «Мы Распутина убили!». В красном кимоно двойник… Белый, Блок…здесь были, были! Вот Есенин обронил бусинки янтарной грусти… Долго колокол звонил над рябиновою Русью. Достоевский жил, страдал. Бродский обещал вернуться… Город трижды испытал

Фильм-предупреждение. Фильм-ностальгия. Фильм-эпитафия… На экранах случился «Солнечный удар» Никиты Михалкова Пожалуй, об этом отечественном кинособытии на столичных ресурсах не писал только ленивый, – посему обойдемся без фактологическо-прокатных вступлений. Казалось бы, обыкновенный пиар, который откровенно провальным «Утомленным солнцем-2» не помог. Однако Сергеич не был бы Сергеичем, если бы не выдавал попеременно худое и добротное. Снятый по мотивам рассказа Бунина (где от Бунина, правда, название, строчка в записке, атмосфера утренней комнаты да 10 рублей) «Солнечный удар» как магический кристалл поразительно точно отразил своими гранями и время прошлое, и момент текущий. Метафизика провидения отпечаталась и в «сакральном месте» премьеры – вновь российском Крыму – где нашли свое последнее пристанище тысячи солдат и офицеров барона Врангеля. Рука Михалкова угадывается буквально во всём: философской беседе, в замедленном действии, бликах и полутонах, в комедийных зарисовках, а поро

Первые лечебные учреждения Уфы В XVII–XVIII веках в Уфе в районе нынешней Верхнеторговой площади существовал так называемый Убогий, или Божий дом. Это место в те годы было чистым полем за городом. Кстати, начало нынешней улицы Ленина долгое время называлось Лазаретной улицей по наличию на ней пункта по оказанию медицинской помощи. Божий дом содержался на городские средства и состоял под надзором духовенства Смоленского собора и особого смотрителя под именем «Божедомского прикащика». В 1691 году из Государевой городовой казны было отпущено на содержание в Убогом доме призреваемых восьми стариков и десяти старух три «московских» рубля. Божедомский приказчик Васька Шумилин получал из Уфимской приказной палаты деньги, которые выдавалась на проживание и пропитание странников. В 1786 году была учреждена комиссия медиков для пресечения свирепствовавшей в Оренбургской губернии сибирской язвы. В наших местах впервые появились направленные правительством врачи. Для борьбы с эпидемиями стране тре

Очнувшись от зыбкого ночного забытья, старик Зайнулла не понял, где он проснулся. Еще совсем недавно по утрам, размежив глаза, сквозь туман старческой полуслепоты он видел знакомый до мельчайших трещин и неровностей потолок и слышал осторожные шаги старухи жены, которая вставала раньше, подоить и выгнать корову в стадо и умыть лицо холодной водой, чтобы, не дай Бог, не увидел муж ее заспанной и лицо в морщинах. Потом, когда стало не под силу накосить два стога сена, корову сдали и остались только куры – по старой привычке. Так где же он проснулся ? Белый потолок, белые стены. В больнице, что-ли? Но там так тихо не бывает. Там даже за полночь вздохи, стоны, а иногда хрип умирающего. А здесь и мухи не жужжат, и не слышна песня петуха. Да ведь это городская квартира, та самая, куда впихнул старика сын. После смерти жены, пережив и вытерпев смертную тоску, старик уже стал было привыкать к одиночеству, а тут сын приехал. «Папа, как ты будешь зимовать один, без мамы?» – «Как привык зимовать

Крылатые фразы нашего дома Наше детство было удивительным временем лингвистических открытий. В нашей сельской школе русский язык был лишь одним из предметов, который мы старательно изучали буква за буквой. Все остальные уроки велись на родном башкирском языке. Мы думали и говорили на башкирском, пели башкирские песни, слушали бабушкины баиты. Но в нашем доме жил ещё один член семьи – телевизор. Именно через него в наш быт ворвался искромётный, живой и ироничный мир советского кино. Мы, деревенские ребятишки, впитывали эти фразы, не всегда понимая тонкости русского синтаксиса, но зато безошибочно улавливая их дух. Так родился наш тайный семейный язык, смесь башкирского радушия и цитат из классики комедии. Главой нашего парада, конечно, был папа. Фраза Остапа Бендера из фильма «12 стульев» «Командовать парадом буду я!» была его визитной карточкой. Когда он это произносил, мы понимали: сейчас будет принято важное решение или начнётся очередное веселое приключение, будь то сенокос или по

* * * Однажды Львов ехал вместе с Потемкиным в Царское Село, и всю дорогу должен был сидеть, прижавшись в угол экипажа, не смея проронить слова, потому что светлейший находился в мрачном настроении духа, и упорно молчал. Когда Потемкин вышел из кареты, Львов остановил его, и с умоляющим видом сказал: - Ваша светлость, у меня есть до вас покорнейшая просьба. - Какая? - спросил изумленный Потемкин. - Не пересказывайте, пожалуйста, никому, о чем мы говорили с вами дорогою. Потемкин расхохотался, и хандра его, конечно, исчезла. * * * У Потемкина был племянник Давыдов, на которого Екатерина не обращала никакого внимания. Потемкину это казалось обидным, и он решил упрекнуть императрицу, сказав, что она ему не только никогда не дает никаких поручений, но и не говорит с ним. Она отвечала, что Давыдов так глуп, что, конечно, перепутает всякое поручение. Вскоре после этого разговора императрица, проходя с Потемкиным через комнату, где, между прочим, вертелся Давыдов, обратилась к нему: - Пой

в публицистике Б.И. Николаевского Борис Иванович Николаевский родился 20 октября 1887 года в городе Белебее Уфимской губернии в семье священника. Рано увлёкся политикой и начал публиковаться в газетах. Работал в Самаре, в Уфе, в Сибири. Перед революцией, в 1914-м году, он уже ответственный секретарь выходившей в Санкт-Петербурге газеты «Луч», издаваемой меньшевиками, не раз арестовывался. После Октябрьской революции был членом Учредительного собрания, участвовал в Уфимском совещании 1918 года, был кооптирован в члены ЦК своей партии, а вскоре его выслали из России. В изгнании возглавил Амстердамский институт социальных наук, где были сосредоточены и спасены от гитлеровцев такие важные документы, как, например, архив Карла Маркса. Сотрудничал с Горьким. Начал издавать журнал «Летопись революции», но удалось выпустить только один номер. В 1926 году в России, в ГИЗе вышла его брошюра «Конец Азефа», на которую Горький откликнулся статьёй «О предателях». С 1924 года Николаевский регулярно п

Записки книжника 15. Любой товар за бесценок! Одним из плюсов уличной торговли является возможность приобретать самые разные вещи по совершенно бросовой цене. Когда я рассказываю своим приятелям, что вот эту дублёнку приобрёл за 150 рублей, а этот телевизор – за 200, они говорят со смехом: «Перестань!», – уверенные, что я шучу. Но шутить я и не думаю. Существует прослойка снабженцев по подобным ценам, ориентированная именно на таких, как я. Ну и ещё на киоскёров. Остальным людям о ней почти ничего не известно. Щедрость этих снабженцев происходит отнюдь не из любви к людям, а от страстного желания выпить чего-нибудь крепкого. В этой связи нам, непритязательным людям, нет никакой нужды ходить по магазинам. Окрестные любители зелёного змия не дадут пропасть. Так я приобрёл почти новые джинсы с кожаным ремнём за 100 рублей, кожаную куртку – за 250, модную шапочку с козырьком – за 100, мясорубку – за 50, чемодан на колёсиках – за 300, посуду и прочие вещи, о которых уже не помню, – вообще

1. Из тех диггеров, что ночами ковыряют дыры в небесах в надежде найти новый ход, он не был первым. Лишь поздней осенью да в ясные морозные ночи февраля, восстанавливая мозг, разрушенный летним зноем и чудесами, он приоткрывал Орионову дверь – и кто знает, что видел? – возвращаясь, засыпал, чтоб все забыть к утру. Сон не был мятежен. Помнил, что встретил ее ведьмою, смеявшейся на фоне звезд над его запыхавшимся видом, пока он карабкался в негнущемся толстом тулупе, цепляясь за глыбы черных дыр, – замерзшие кристаллы пота искрились по ее нагому телу, с волосами плетясь в узор неведомых букв, что таяли под взглядом на ее кольце. Она говорила кровью аристократов – голубую, ее плохо видно на бумаге. Он больше молчал, недолюбливая этих снобов, и, если ему приходилось что-то молвить, слово отделялось от губ куском запекшейся руды, и его бледное лицо полуночника от этого бледнело все боле. Вечером золотой осени ее черные волосы и очи рассыпались над ним граем ворон и галок. Тогда он ловил их