Вторая мысль была: какого чёрта у утонувшего такие пропорции.

Вытаскивали мы его шесть часов, втроём, с лебёдкой, и он весил, по нашим прикидкам, около четырёхсот килограммов. Рост два метра восемьдесят. Материал тела я определил сразу: чугун, причём очень хороший, серый, мелкозернистый, аккуратно отлитый по восковой модели. Никакого «неизвестного сплава». Обычный уральский чугун девятнадцатого века, из которого у нас половина оград и все надгробия на всех кладбищах области.

А вот дальше пошла латунь.

Латунные были суставы. Пальцы. Шея. И грудь, где под откидной крышкой обнаружился барабан длиной в локоть, с рядами латунных штифтов, насаженных в отверстия, как на шарманке.

Я стоял в мастерской у Гриши Тюрина, в пригороде, смотрел на этот барабан и чувствовал, как у меня холодеют пальцы. Потому что штифты были не декоративные. Они были расставлены по спирали, с разным шагом, и я, человек, который двадцать лет разбирает механизмы, узнал систему.

Это был программный носитель. Такой же, как в ткацком станке Жаккара, только не для ниток, а для движения.

— Гриша, — сказал я. — Ты понимаешь, что мы сейчас нашли?

— Я понимаю, что мы его неделю отмывали, — сказал Гриша. — И что он не ржавеет.

— Он не ржавеет, потому что его топили в масле. — Я показал на каналы в предплечье, тонкие, с палец. — Вот здесь была смазка. Конопляное масло, скорее всего, с воском. Оно загустело и всё закрыло. Двести лет в воде, а внутри сухо.

Гриша Тюрин, пятьдесят восемь лет, владелец мастерской по ремонту котельного оборудования, вытирал руки тряпкой и смотрел на меня с той тоской, с какой смотрят на человека, который испортил хорошую историю.

— Ты хочешь сказать, — медленно произнёс он, — что это не пришельцы?

— Это не пришельцы, Гриша.

— А кто?

— А вот это, — я постучал по барабану, — это мы сейчас и узнаем.

Крышку на груди держали четыре винта с потайной головкой. Мы открутили их часовой отвёрткой. Под крышкой, помимо барабана, лежали слюдяные пластины в латунных рамках, штук двадцать, тонкие, как ноготь, и под каждой стоял номер, выбитый цифрами.

Слюда. Не кварц, не кремень, не «пластины неизвестного происхождения». Слюда, которую у нас на Урале добывали с незапамятных времён и возили в Москву на окна. Деталь, которая, если честно, вообще не нужна была в механизме. Она ничего не передавала, ничего не держала, она просто была вставлена между рамами и закрывала зазор.

Её поставили туда для красоты. Как стекло в шкатулке.

А на внутренней стороне крышки была надпись. Процарапанная штихелем, мелко, с завитушкой на конце:

«Механической человек. Работы крепостного мастера Панкрата Ильича Мезенцева. 1836 год. Для дочери моей Варвары».

Дальше я месяц сидел в архивах и в итоге нашёл его.

Панкрат Ильич Мезенцев, 1799 года рождения, крепостной Крутобережского завода, обучался часовому делу, с 1824 года числился при заводской конторе «для починки астрономических и прочих снарядов». Две записи о поощрении. Одна запись о наказании, не указано за что. Умер в 1849 году.

Варвара, дочь, родилась в 1826-м. В исповедных ведомостях за 1834 год при её имени стоит пометка: «от рождения слаба и ходить не может».

Я потом нашёл ещё книжку с его расчётами, вшитую в переплёт заводской тетради, в областном архиве, и в ней между страницами лежал лист с рисунком. Тот же барабан. Спираль. И на полях его рукой, карандашом, очень мелко:

«День. Утро. Печь. Молот. Отпуск. Вечер. Двенадцать движений. Более не осилил».

В мастерской мы запустили его на третью ночь.

До этого двое суток чистили сочленения, промывали керосином и заново набивали конопляным маслом, как он и был набит. Гриша собрал кольцо из шланга от компрессора и подал давление в канал под лопаткой, тот самый, что шёл к плечу.

Механизм дёрнулся.

Тимур, сын Гриши, девятнадцать лет, снимал всё на телефон и в этот момент сказал одно слово, которое я не буду здесь приводить.

Голем поднял правую руку. Плавно, без рывка, чуть тяжелее в конце, как поднимает руку человек, который устал. Опустил. Повернул голову влево, потом вправо, с паузой между. И замер.

Мы стояли и молчали. Потом Гриша сказал:

— Это он так проверяется?

— Не знает он никаких проверок, — сказал я. — У него барабан. Он играет то, что на нём наколото.

Мы прокрутили барабан на следующую дорожку, и началось остальное.

Двенадцать движений. Он подходил к верстаку. Брал клещи. Поворачивался к горну, которого не было. Держал что-то в клещах, поворачивал, поворачивал, поворачивал. Клал. Поднимал молот двумя руками, и рука его шла вниз тяжело, с замахом, и если бы мы подставили наковальню, он бы ударил. Опускал молот в невидимую бочку. Стоял. Выпрямлялся. Вытирал лоб тыльной стороной кисти, и вот этот жест, вытирание лба, был сделан так точно и так по-человечески, что у меня защипало в глазах.

А в конце он поднимал руку и тянулся куда-то вверх. Туда, где никого не было. И на этом движении барабан кончился, и рука замерла в воздухе.

Тимур опустил телефон.

— Он же не работает, — сказал он тихо. — Он не помогает ковать. Он показывает.

— Да, — сказал я.

— Кому?

— Девочке, которая не могла ходить.

Скандал случился, потому что статья вышла раньше, чем мы успели что-то сказать.

«Механизм высотой три метра из неопознанного сплава, опередивший время на триста лет, помогает уральским кузнецам держать многокилограммовые заготовки». Про слюду. Про конопляное масло. Про то, что это чугун.

Ирина Валерьевна, кандидат исторических наук, позвонила мне в тот же день и говорила очень сухо:

— Артём Сергеевич, вы понимаете, что вы сейчас кормите людей сказкой про палеоконтакт, а могли бы дать им настоящую сенсацию?

— Я и даю.

— Настоящую, а не «крепостной сделал куклу».

— Ирина Валерьевна. — Я стоял на балконе и смотрел, как во дворе Тимур катает на самокате младшую сестру. — А вы понимаете, что этот «барабан со штифтами», который сейчас в мастерской, это программируемое устройство? Механизм, которому вы задаёте последовательность действий не рычагом, а носителем. Сменным. Переставляемым. Вы понимаете, что станок Жаккара получил патент во Франции в 1804 году, а тут восемнадцать тридцать шестой и Северный Урал?

— Это интересно, но это не то, что вы написали в статье.

— Это ровно то, что я написал в статье. Просто там ещё про пришельцев не было.

Она помолчала.

— Ладно. Пришлите мне вашу архивную выписку.

Насчёт того, как он оказался в штольне, я нашёл в конторе одну строку. Октябрь 1836 года, опись имущества после смерти заводчика: «Механического человека, работы крепостного Мезенцева, за негодностью к заводским работам, разобрать на лом».

Ниже, той же рукой, но другими чернилами, приписано: «Не разбирать».

Больше ничего нет. Ни приказа, ни объяснения. Только эти два слова.

Значит, кто-то его не разобрал, а спустил в штольню, в сухую выработку, которая потом затопилась, и завалил вход. И держал язык за зубами, потому что за такое в ту пору можно было получить по-разному.

Варвара Мезенцева умерла в 1839 году, тринадцати лет. Ходить она так и не начала.

Я нашёл её могилу на заводском кладбище, под плитой с почти стёртой надписью, и поставил туда банку с полевыми цветами, потому что больше нечего было поставить.

Машина её отца теперь в музее, в отдельном зале, за стеклом, и на табличке написано честно: чугун, латунь, слюда, конопляное масло, 1836 год. И ещё одна строка, которую я попросил вписать сам:

«Воспроизводит двенадцать движений заводского кузнеца. Записано на сменном латунном барабане. Последнее движение не сохранилось».

Последнее движение не сохранилось, потому что на барабане стёрся один штифт. Двести лет в воде, и он стёрся.

Я его не восстановил. Сделал новый, по рисунку из его тетради, латунный, аккуратный, и положил рядом на бархат в витрине. А в механизм не поставил.

Раз в год, в августе, у нас в музее смотритель заводит барабан на полный оборот, и голем делает одиннадцать движений и останавливается, не дотянувшись.

Я знаю, что там за двенадцатое. Оно есть в его тетради, на последней странице, отдельным рисунком: рука, поднятая вверх, ладонью к лицу.

Он делал это для девочки, которая сидела у окна и не могла подойти к отцу. Он приходил вечером, вытирал лоб и гладил её по щеке.

Значит, последнее движение было не к небу, как мы сначала подумали. Оно было к ней.

Ставить этот штифт я не буду. Пусть стоит в витрине рядом. Потому что есть вещи, которые не реставратор должен заканчивать.

Удивительное рядом 

#интересныефакты