Аномалии мистика и не только

Мальчик и его кот Я хочу рассказать мистическую историю, которая произошла на моих глазах. Дабы не навлечь беды, я не стану раскрывать истинных имён, а лишь назову своё. Меня зовут Афанасий. Я уже очень давно на пенсии и живу один. Дети мои из деревушки уехали в город и лишь изредка наведываются. Скучно мне одному, поэтому я очень часто, просто брожу по деревне, как говорится: - Движение – жизнь. И вот в один из летних вечеров в деревню въехало такси с двумя пассажирами. Это приехали внук и дочка моего соседа и давнего друга Анатолия Мирославовича. Не странно, что они приехали именно на такси. Наша деревушка находится так далеко от ближайшего города, что даже до автобусной остановки идти не менее 2-х часов, а из цивилизации только электричество. Дверь автомобиля открылась и из него выскочил мальчик лет семи. - Как же он подрос! – пронеслось у меня в голове. Как только ноги мальчика коснулись земли, он рванул с места и побежал к своему дедушке. - Андрюшка! – радостным голосом выкрикнул Анатолий. - Деда! Маленький Андрюша подбежал к своему деду и крепко-крепко его обнял. Следом за мальчиком из машины вышла мама Андрея. Таксист спокойно достал вещи из багажника и поставил их на пыльную дорогу, но уезжать не торопился, а мама с мальчиком и дедом Толиком потихоньку пошли в дом. - Пап, а как же вещи?! – спросила дочь Анатолия, Василиса. - Да кто же их тут возьмёт?! - Идите, идите! – перебил я своего соседа, - Я послежу! - Ой, здравствуйте Афанасий! – немного стеснительно поздоровалась Василиса, - вы как всегда прекрасно выглядите! - Спасибо дочечка! – вежливо ответил я и улыбнулся. Во дворы из домов стали выходить соседи. Переглядываясь и что-то пришёптывая, они искоса поглядывали на дом Анатолия Мирославовича. Не часто к нам в деревушку гости захаживают, так что винить их за интерес я не берусь. - Чего по выползали?! Своих дел нет что-ли? Полно вам глазеть! Радость у Анатолия! Дочь с внуком приехали, а вы глазеете! - сердито высказался я. На некоторое время я задумался и о своих детях. Чем они сейчас занимаются? Почему давно не приезжали? Хочется хоть на секунду к ним. Обнять их, чаем угостить, сделать что-нибудь для них. Минут пять прошло с тех пор, как гости Анатолия вошли в дом, и вот входная дверь снова открылась и на улицу вышла Василиса. Она молча достала из кармана пачку сигарет, на секунду замерла, затем вставила себе в рот сигарету и дрожащими руками стала прикуривать. На пороге появился Анатолий Мирославович и осипшим голосом спросил, - Что же мне делать? - Пап, пускай он у тебя поживёт, пока я не найду деньги. Я попрошу таксиста чтобы он занёс его вещи. Я привезла всё что нужно, включая лекарства. Василиса сделала большую затяжку, после чего бросила на пол скуренную наполовину сигарету и растоптала её ногой. Как только она села в такси, автомобиль тут же завёлся и уехал. На улицу выбежал Андрюшка. - Мама, мама! – истерично кричал он в сторону уезжающей машины. - Стой ты! Куда побежал?! - поймав Андрея у самой калитки, крикнул Мирославович. Чего уж греха таить, меня самого распирало от интереса, что же такого случилось у этих несчастных людей?! - Чего стоишь Афанасий?! Заходь, чаю попьём! Новостью своей несчастной поделюсь, - горько выдавил из себя Анатолий, опустив глаза. Я взял несколько сумок, оставив около лавочки свою стариковскую палку похожую на посох и побрёл в дом. - Ну, рассказывай соседушка! Чего у тебя случилось? Да и доча твоя какая-то странная вышла из дому. - Да вот, Афанасий! Беда в дом пришла! У Андрюшки, у внучка моего любимого, болезнь какую-то нашли, «Раком» называют, там в городе. И нет лекарства ещё против той заразы! Мне было искренне жаль и старика, и дитя. Моё сердце готово было вырваться из груди. - Ну, полно тебе, Анатолий! Завтра по утру, запряжём коней Мефодия, и к бабке Дунчанке внука твоего отвезём! Анатолий Мирославович поднял голову и посмотрел на меня. В его глазах я увидел надежду. Надеялся не только он один. Я тоже всю ночь себе места не находил и молился, чтобы всё у нас вышло как надо. На следующее утро я встал с первыми петухами и направился к дому Мефодия. Во дворе по хозяйству уже управлялась его жена Анастасия. - Доброго утра вам! – решил я первым поздороваться. - И вам не хворать, - ответила Анастасия и открыла колодец. - А мужа вашего я могу повидать, хозяюшка? - Да где же его найти-то! Час как коней запряг и помчался по соседним деревням мёд выменивать. А я тут пуп себе рви, воду тягай! - Что же за напасть то такая?! – немного выругался я и по привычке плюнул перед собой. Попрощавшись с Анастасией я направился к дому Анатолия, чтобы отменить поездку к знахарке. Мирославович уже ждал меня на пороге. Около него стоял с заспанным лицом внук Андрей и что-то про себя бурчал. -Отменяется наша поездка! Уехал Мефодий! - Эх! Нужно было вечером договариваться! – крикнул Анатолий и зашёл в дом. Я вернулся к себе домой и стал заваривать чай, как вдруг в дверь постучали. - Афанасий! Ты дома? – прозвучал знакомый голос. - Конечно дома! Заходи Анатолий! Я как раз чай заварил. Анатолий Мирославович зашёл в дом и теребя в руке шапку стал извиняться. - Ты прости меня сосед, дуру дал. Старый уже, похоже, да из ума выжил. - Перестань! Не всякий спокойно такие новости выдержит! Ты лучше скажи, как внучок твой себя чувствует?! - Андрюшка? Андрюшка-то – хорошо! - Так вот пускай сегодня погуляет! У нас тут воздух чист и свеж, не то что у них там в городе! Анатолий улыбнулся и подошёл к столу. - Афанасий! А сделай-ка и мне чайку! – с доброй улыбкой попросил меня сосед Анатолий. Мы попили чаю, поболтали о всякой ерунде и разошлись по своим делам. Весь день светило жаркое летнее солнце, дул тёплый ветерок, но под вечер погода резко стала ухудшаться. Яркое голубое небо затянули серые тучи, вдали стали слышаться раскаты грома. Я как обычно вечером сидел на лавочке у своего дома и летал где-то в своих мыслях. Но в этот раз мои мечтания прервал голос моего друга Анатолия. - Андрей! Андрюша! Ты где? – метался по двору бедный старик и кричал во всё горло. Раскаты грома становились всё громче и громче, и уже были видный вспышки молнии, как вдруг я увидел недалеко от леса какой-то силуэт. Это от речки бежал Андрей и что-то нёс в руках. Я встал с лавочки, и по стариковски опёршись на палку, стал высматривать что же он нашёл. Мальчик еле бежал, задыхаясь, неся в руках кота. Я смог рассмотреть это животное только тогда, когда недалеко от деревни ударила молния осветив собой всё вокруг. - Брось кота! Беги быстрее! – кричал я ему, но сильный ветер уносил мои слова проч. На встречу мальчику бросился бежать его дедушка. Оставалось совсем немного добежать до деревни, но пустился дождь. Земля тут же стала мокрой и очень скользкой. Андрей несколько раз поскальзывался, но продолжал вставать не выпуская из рук при этом своего нового друга. Небо становилось всё темней. Таких мрачных туч я не видел за всю свою жизнь. Молнии сверкали одна за другой, а гром забивал уши, да так, что после каждого раската в ушах стоял звон. Анатолий не стал бежать по скользкой дороге и остался дожидаться внука в деревне. На секунду всё словно остановилось. Дождь прекратился, а ветер полностью стих. В этот момент Андрей пробегал старый дуб, который рос около самой деревни. Яркая вспышка света, а за ней мощнейший, словно десятикратно увеличенный треск огромных поленьев в костре - звук грома. Всё случилось так быстро, что я не сразу понял что произошло. На некоторое время я ослеп от яркого света, но через мгновенье уже видел, как Анатолий Мирославович падая и поднимаясь бежал к своему лежащему на земле внуку. Ветер снова подул, а дождь пустился ещё сильнее. С одинокого дуба, около которого пробегал Андрей, валил дым. Здесь уже и я не выдержал, и бросился бежать к Андрею и Анатолию, осторожно упираясь на палку. Мой сосед Анатолий ещё не раз падал. Весь мокрый и в грязи, он судорожно пытался вставать на свои дряхлые, стариковские колени. Дорога была очень скользкой и если бы не моя палка, я бы тоже падал, скользя своими лаптями. Когда я подбежал, Анатолий уже брал своего внука на руки и со слезами нёс его в домой. На мальчике не было никаких следов от молнии и это подавало надежду. Он был весь очень грязный, но по-прежнему не отпускал от себя кота. Животное так же не подавало признаков жизни, но до него мне не было сейчас никакого дела. Как только мы занесли тело мальчика в дом, я тут же стал слушать его сердце, а Анатолия отправил в конец деревни за лекарем. К моему счастью сердце мальчика билось, и было видно как он дышит. Через некоторое время в дом зашёл Анатолий, а сразу за ним наш местный лекарь Петро. Приказав нам отойти от мальчика, он стал его щупать и осматривать. - Что произошло, мне кто-нибудь может наконец-таки сказать? – грубо спросил Петро. - Его молния ударила! – сквозь слёзы выдавил Анатолий. - Не мели ерунды! Ударь в него молния, некого лечить было-бы! – всё так же грубо ответил местный врач. - Молния ударила в дерево, когда мальчик пробегал мимо, - уже не выдерживая напряжения ситуации, встрял в разговор я. - Это уже правдоподобнее, - ответил лекарь и перевернул Андрея на живот. Мальчик закашлял и стал чаще дышать, но когда Петро решил забрать у него котёнка, который был скорее похож из-за грязи на рыже-чёрную лепёшку, Андрей стал стонать. - Да выбросите вы уже этого кота, - нервно приказал врач. Анатолий Мирославович хотел силой вырвать из объятия Андрея животное но так и не смог этого сделать. - Пускай этот кот будет с ним! – властно сказал Анатолий убирая руки от животного. Мальчика стало знобить. - Он замёрз! Скорее, несите одеяла, да побольше! – всё тем же строгим голосом приказывал врач Петро. Мы замешкались по дому в поисках тёплой одежды и одеял. Через некоторое время Андрюшу перестало знобить и врач сказал, что нужно померять температуру. Осторожно засовывая термометр под руку мальчика, врач случайно дотронулся до кота. - Да он же горит! – вскрикнул врач, - Давайте, скорее! Этого кота нужно убрать от мальчика! - Не трогайте его! – очень вялым голосом пробормотал Андрей. - Внучок мой дорогой! Ты очнулся! Слава всем святым! – искренне помолился Анатолий. - Утром нужно везти его в больницу! Я договорюсь о повозке с Мефодием! – уходя, сказал врач Петро. Весь вечер и всю ночь, мы с моим соседом не отходили от постели мальчика. Анатолий был сам не свой от произошедшего. Нужно было помочь как-то моему соседу. - Анатолий Мирославович! Ты бы омылся! А я пока за Андрюшкой пригляжу! - Потом! – тихо ответил Анатолий. - Когда же потом! Внук твой проснётся, а тут его дед стоит, грязный как чёрт! Поди сказал! – приказным тоном но полушёпотом рявкнул я на Анатолия. - Ладно! Но только ты глаз с него не спускай! – тем же томным голосом ответил Мирославович. Ночь тянулась так, словно и не собиралась заканчиваться. Я стал понемногу дремать. Анатолий же до утра глаз так и не сомкнул. Как только небосвод стал окрашиваться красным, Анатолий начал метаться по дому разбудив при этом меня. - Афанасий! Помоги вещи собрать! Мефодий вот-вот подъедет! - Да что их там собирать-то? Или ты серьёзно решил в больницу внука везти? – с интересом спросил я. - Конечно в больницу! Слыхал что Петро сказал вчера?! – не на шутку разволновавшись, ответил Анатолий. - Да полно тебе! Городские больницы ничего не лечат! Баба Дунчанка и не таких поднимала, сам же знаешь! - Знаю! – сухо ответил сосед и добавил, - Но дочь меня не поймёт! - Да она и знать не будет! Давай заедем к Дунчанке! Прошу тебя! Всё равно нам по пути! – упрашивал я Мирославовича. Анатолий Мирославович молча кивнул и вышел на улицу, где уже ждала запряжённая повозка. Погрузив вещи и осторожно перенеся Андрюшу с его котом, которого он так и не выпустил из рук, мы осторожно тронулись с места. Спустя час езды по лесной дороге, где ещё не успели высохнуть лужи и всё ещё пахло летним дождём, мы подъехали к небольшой, ухоженной избушке, около которой шныряла всякая живность: зайцы, белки, ежи и другие лесные жители. Около этой избушки росли разные цветы, кустарники и несколько яблонь, на которых уже весели плоды. На крылечке стояла женщина и с недовольным взглядом смотрела на нас. - Вы что дурные, не могли вчера ребёнка привезти?! Заносите скорее! Откуда она знала о том, что случилось, мы не стали у неё спрашивать. Мы ей все верили и всегда полагались на её умения и знания. Дунчанка была потомственной ведуньей и все знания получила от бабушки и матери. На вид это была обычная старушка с милым, приветливым лицом. Встреть такую где-то в другом месте, на уме будет только одно, бабушка – божий одуванчик. И всё же она ждала нас и этого было достаточно, чтобы в ней не усомниться ни на секунду. Мы занесли мальчика в избу и положили его на подготовленный заранее стол. На столе лежали травы, в горшочках стояли отвары и настойки, на стенах висели сушёные грибы и разные ягоды. - Заберите у него кота, - сказала Дунчанка и махнула рукой в сторону стола. Анатолий подошёл к внуку и стал отбирать у него кота. Мальчик не открывая глаз стал снова кричать чтобы его не трогали, но теперь ещё и кот стал шипеть! - Стойте! - крикнула бабка-знахарка и подбежала к столу, - Он ведь держал кота на руках, когда ударила молния? - Да, а что такое? – ответил вопросом на вопрос Анатолий. - Так, все вышли! Быстро! Может, я ещё успею! – сказала бабка и стала тереть свои руки. Мы послушно вышли на улицу и стали дожидаться, и долго ждать нам не пришлось. Через десять минут из избы стали раздаваться крики мальчика. Анатолий хотел было вбежать в избу, но я преградил ему путь. - Пусти, Афанасий! – кричал на меня старик с обезумевшими глазами. - Стой! Нельзя! Дай ей доделать! Через минуту крики мальчика прекратились, но им на смену пришли ужасающие крики кота. Это животное кричало так, будто его заживо резали. Через минуту всё стихло и дверь избы открылась. На пороге показалась Дунчанка с грустным лицом. - Не смогла! Сильно уж переплелось! Анатолий кинулся внутрь, отталкивая в сторону хозяйку избы. - Что случилось? – спросил я знахарку. - Не смогла я их разделить, - с грустинкой в голосе ответила она. На пороге показался Анатолий с внуком на руках. - Начерта мы сюда вообще приехали! Мефодий, едем в город! - Стой! – крикнула бабка, - Тебе в городе не помогут! - Да что ты! Тебя спросить забыл! – гневным голосом кричал Анатолий. - Да послушай же ты, старый! Городская медицина бессильна! Здесь дело не в теле, а в душе! - Что ты несёшь? – уже более спокойно спросил мой сосед Анатолий. - Вчера, когда ударила молния, на мгновение твой внук и кот умерли. Но животные держаться за жизнь сильнее чем люди. Этот кот не только сам вернулся в жизнь, но и притянул назад твоего внука. И их души переплелись. Теперь если плохо одному, тогда будет плохо и другому. Могу сказать одно, той болезни, из-за которой приехал твой внук – больше нет. Её убила молния. Ты можешь мне не верить, но послушай! Хочешь чтобы внук был здоров и весел – береги кота! После этих слов старушка развернулась и молча вошла в избу. #рассказы Автор – Виктор Бердянский

Женщину когда-то давно муж бросил. Они всего два года прожили в браке и он ушёл к другой. Пятнадцать лет назад. Женщина разочаровалась в людях, её сердце было разбито. - Теперь я стану безжалостной и холодной, - так она решила. Никто её больше не бросит, потому что личная жизнь для всех закрыта. Она занялась карьерой, купила просторную квартиру и жила там одна. И считала, что ничто не сможет вызвать в ней сострадание и жалость. Она слишком тяжело пережила внезапный развод, даже ходила к психологу. Теперь она будет себя любить и беречь. Но так случилось, что ей пришлось приютить свекровь. Позвонила жена бывшего мужа, попросила приехать. Оказалось, что муж этот умер, а она хочет теперь продать квартиру. Эта жена все время курила и стряхивала пепел прямо на пол. И выдыхала запах перегара. Теперь она тут хозяйка и квартиру "за мильон" продает. Только надо, чтобы куколку эта женщина к себе взяла. И показала на кучу грязного тряпья. В этой куче и лежала бывшая свекровь. Завернулась в несколько старых одеял и тихонько умирала, прижимая к себе тощую кошку. Старушку почти не кормили и ей от слабости и недоедания всё время холодно было, она прижимала к себе тёплую кошку, куталась в несколько одеял, как в кокон, вот её и звали куколкой. Женщина помнила свекровь невысокой, чистенькой, пахнущей легкими духами. А теперь это был осенний пожухлый листочек. И жизнь в нём, в этом сухом листочке едва теплилась. Она вызвала такси и попросила водителя помочь. Деньги ему предложила. И он старушку унес в одеяле в машину, а потом - к этой женщине в квартиру. Вместе с кошкой. Мужчина отказался от денег, оставил ей визитку и предложил звонить ему в любое время, если помощь понадобится. Женщина потом вспоминала эти первые, самые трудные дни ухода за свекровью и понимала, что одной ей было бы не справиться. Но все ей помогали. Начальник её, человек вспыльчивый и жёсткий, узнав причину просьбы об отпуске, предложил работать на дому, дистанционно. И выплатил большую премию. И сказал добрые слова и пожелание, чтобы она спокойно выхаживала старушку и может обращаться к нему, если будут проблемы. Врач участковый - немолодая уже Ниночка Ивановна, которая всех подряд голубчиками называла, сказала, - Я не таких ещё голубчиков с того света возвращала, мы справимся. Я тебе всё на бумажку буду писать, а ты выполняй. И приходила в конце каждой недели, спрашивая, - Ну, как вы, голубчики? И снова писала на бумажке, как и что делать, корректировала уход и лечение. А вечером, после работы, приходила внучка Ниночки Ивановны, медсестра, и ставила бабушке капельницу. И показывала, как обработать пролежни, как поменять памперс, как массаж делать и даже гимнастику. Надо старушку к жизни возвращать, надо специальные упражнения делать. - Семьдесят лет - это, голубчики, не старость, это только её начало. Жизнь в этом возрасте должна не теплиться, а бурлить, - говорила Ниночка Ивановна и выписывала новые рецепты. А ещё раз в неделю приходил тот мужчина-таксист. Он фрукты разные приносил и клубнику. Женщина пыталась отказываться, но он говорил, что это для бабушки. И она брала. Она из груш компот варила, а яблоки запекала в духовке и давала старушке на завтрак: каша, печеное яблоко и грушевый компот. Женщина вкусно готовила и хорошо кормила свекровь. Бывшую свекровь. А ещё она решила: нужно дать понять этой несчастной старушке, что она нужна и любима и стала звать её мамой. Это удобней, чем по имени отчеству величать. Пятнадцать лет назад она ведь тоже называла её мамой. А старушка, когда окрепла и разговаривать начала, дочкой её стала звать. Она стала мечтать о том, как будет в ванной купаться, потому, что сто лет уже не мылась, так шутила эта бабушка. Женщина позвонила мужчине - таксисту и попросила помочь, старушка еще самостоятельно не ходила, только стоять начинала понемножку. Мужчина пришел и бабушку перенес в ванную, а потом, когда женщина завернула её в простыню, намытую, разрумянившуюся от горячей воды и довольную - обратно в постель. Женщина предложила ему чай, она пирог с утра испекла. Егор (так этого мужчину звали) с удовольствием чай пил, хвалил пирог и восхищался хозяйкой. Женщине давно не говорили добрых слов, она старалась не давать для этого повода. Но как же ей этого не хватало. Она это в тот вечер поняла. Да, ты сильная, ты самостоятельная, но забота и внимание со стороны близких людей всё-таки приятны. И иногда неплохо побыть слабой, снизить скорость жизни, прислониться к сильному плечу. Эта женщина поняла, что быть доброй иногда очень не легко, но всегда кто-то придёт на помощь. Придут и предложат другую форму работы, купят клубнику и яблоки, напишут на бумажке, как дальше жить. И все вместе поставят старушку на ноги, вернут к жизни. Этой старушке сейчас уже 73 года. Она живёт и радуется жизни. И колыбельные внучке поёт и носочки тёплые вяжет. У неё теперь замечательная семья: и заботливая дочка, и любящий зять Егор, и красавица внучка. И кошка! Та самая, что грела её в трудные времена. Только теперь эта кошка спит в уютном кресле, потому что уже никого не надо спасать и греть. А женщина, рассказывая, эту историю, смеётся над тем, какой она после развода хотела стать: безжалостной и холодной. Но ничего у неё не вышло. Оказалось, что она добрая, заботливая и отзывчивая. И счастливая... Автор: #Gansefedern@

**Как блаженный Игоша в 1715 году увидел аномальновременной сдвиг** **Часть 1** Ему никто не верил. В московской слободе, пропахшей свежей сосной, конским потом и речной тиной, блаженного Игошу терпели лишь по привычке. Настоящее имя его было Игорь Москвин, и числился он за боярином Трубецким в тягловых крепостных, но после падучей в младенчестве разум его повредился. Соседи кликали его блаженным, мамка Парасковья — иродом, а дьяк из приказа — дурачком божьим, которого и в железа-то ковать грех, а гнать со двора жалко. Тяжелая умственная отсталость, из-за которой Игоша путал слова и пускал слюну, странным образом уживалась в нем с пугающей, почти звериной проницательностью. Когда он не мычал, глядя в пустоту, и не грыз зубами угол собственного тулупа, он мог вдруг выдать такое о конце света или о природе ангелов, что бывалые старообрядцы крестились и сплевывали. За это одни гнали его прочь, боясь сглаза, а другие, тайком от попа, совали в грязную ладонь краюшку хлеба. Летом 1715 года, в липкий, знойный полдень, Игоша, как всегда, шел к Москве-реке. Мать орала ему вслед, грозя сухими кулаками и поминая батоги, но он лишь мелко, дробно смеялся, пуская слюни по подбородку. Ему нравилось сбрасывать с себя ветхие, вшивые порты и бросаться в прозрачную воду нагишом. Это смущало местных девок, пришедших на мостки полоскать лен. — Ирод косматый! — визжали они, прикрывая лица рукавами. — Уйди, срамник! Вот скажу Параське, она тебя в погреб на цепь посадит, ворон считать! Игоша в ответ только фыркал, набирал в пригоршни мутноватой воды и брызгал на них, хохоча во все свое щербатое горло. Девки, охая и причитая, подхватывали корзины и бежали прочь, обещая нажаловаться старосте. В тот день все начиналось как обычно. Левый берег, поросший густым осинником, правый — пологий, песчаный. Жара стояла такая, что даже слепни, казалось, ленились взлетать. Игоша зашел по пояс, смыл с себя корку дорожной пыли и блаженно замер, глядя на свое отражение. И тут мир умер. Звуки не просто стихли — их вырезали огромным тупым ножом. Не стало шелеста листвы, гудения шмелей над цветущей калиной, далекого скрипа телеги и крика петухов на боярском дворе. Не стало даже плеска воды о колени. Игоша замер, разинув рот. Он не слышал собственного дыхания. Он ударил ладонью по воде — брызги взлетели, но удара он не услышал. Вакуум, густой и тяжелый, как расплавленный воск, поглотил слободу. А потом над рекой начал сгущаться туман. Но это не был привычный утренний пар. Это была плотная, молочно-матовая стена, которая не текла с низин, а просто выдавливалась из самого воздуха, отрезая Игошу от обоих берегов. Из этой молочной мглы проступило нечто. Сначала Игоша решил, что у него снова помутился рассудок. Через реку, аккурат от того места, где еще утром была лишь глубокая илистая яма, перекинулся мост. Узкий, серый, без единого бревна или доски, он стоял на тонких, расходящихся в стороны ногах. По нему невозможно было бы проехать на телеге, по нему страшно было бы даже пройти — казалось, дунь ветер посильнее, и тонкая серая нить переломится. Юродивый опешил. Страх, который обычно гнал его под лавку при виде отцовского ремня, вдруг сменился тяжелым, животным любопытством. Соседи не зря шептались, что в Игошу, в его пустую, глупую голову, как в глиняный горшок, иногда заглядывает кто-то Иной. Он сделал шаг из воды на песок, не чувствуя холода. Прищурился, вглядываясь за мост, в ту сторону, где должен был стоять город. И то, что он там узрел, заставило его сначала икнуть, а потом по-настоящему, до желтой лужи под ногами, обмочиться. Там не было ни изб, ни частокола, ни золотых маковок церквей. Там уходили в самое небо темные, прямые дороги, по которым без лошадей и колес, с чудовищным, невиданным ревом (который Игоша не слышал, но чувствовал всем нутром, как дрожь земли) неслись блестящие коробки. Чудовища с огромными, горящими желтым и красным стеклянными глазами. За ними, заслоняя полнеба, стояли стеклянные горы. Не каменные палаты, не терема, а гладкие, прямые столбы из темного, синеватого стекла, пронзающие облака — то, что спустя триста лет назовут небоскребами, вроде Москвы-Сити. Но главный, леденящий ужас ждал его впереди. Прямо на него, сквозь серую мглу и пелену летящих лет, смотрел человек. Он стоял на той стороне, облокотившись на перила невозможного моста. На нем была короткая, белая рубаха без рукавов, открывающая волосатые руки, и на голове — плоский козырек, прибитый к обручу, о каких в Петровской России и слыхом не слыхивали. А в руке он держал длинный, плоский прямоугольный предмет, похожий на маленькую икону без оклада. Человек в белой рубахе поднес эту вещь к лицу, и на темном стекле вспыхнул холодный, мертвый свет. Он смотрел прямо на голого, трясущегося Игошу, и палец его в этот самый момент скользил по светящейся поверхности. Игоша рухнул на колени прямо в мокрый песок. Зубы его выбивали дробь, но не от речной прохлады. Он не знал ни слова «смартфон», ни слова «автомобиль», ни слова «временной парадокс». Он не знал, что такое камера и трансляция. Но его изувеченная, открытая Богу и бездне душа поняла главное: этот гладкий, сытный человек из будущего смотрит на него не как на человека. Он смотрит на него как на диковинную, мерзкую зверушку, заползшую в клетку. Смотрит, чтобы показать другим, таким же гладким людям, и посмеяться. Игоша тонко, по-щенячьи взвизгнул и начал читать молитву. Ту самую, которой учила его покойная баба Гапка, когда клала на темечко холодное сырое яйцо от испугу: — Да воскреснет Бог, и расточатся врази Его, и да бежат от лица Его ненавидящие Его... Яко исчезает дым, да исчезнут... Он зажмурился так, что перед глазами поплыли красные круги. Он молился не о спасении души — о спасении рассудка. Когда он открыл глаза, рискуя увидеть, как стеклянные горы падают на него, над рекой снова стоял обычный июльский день. Пели птицы. Палило солнце. Пахло тиной и навозом. Мост исчез. Дороги исчезли. Стеклянные горы растаяли. Человек в белой рубахе сгинул, словно его и не было. Только на большом пальце правой ноги, там, где кожа всегда была покрыта цыпками и речной грязью, Игоша вдруг почувствовал ледяной холод. Он опустил глаза. На пальце тускло поблескивало гладкое, желтое кольцо из металла, которого не куют ни в Туле, ни на уральских заводах Демидова. Кольцо сидело намертво, вросшее в плоть, и от него вверх по ноге полз едва заметный, тонущий в летнем мареве сизый дымок. Игоша посмотрел на свои грязные, исцарапанные колени. Потом перевел взгляд на реку. И впервые в жизни блаженный Игоша заплакал — не от боли, не от обиды, а от ясного, пронзительного и совершенно здравого понимания того, что конец света уже случился, просто люди из будущего еще не прислали за ними свои ревущие повозки. **Конец первой части** **Часть 2** Первого Игошу увидел местный кузнец, старый Захар. Он как раз шел от ручья, неся на плече тяжелую, еще теплую от горна наковальню, когда заметил у кромки ивняка голого, трясущегося блаженного. Захар с кряхтением опустил железо на траву, отер грязным рукавом пот со лба и тяжелой, перевитой жилами рукой сгреб парня за ворот ветхой рубахи, которую тот так и не успел скинуть. — Ах ты, негодник! — рявкнул кузнец так, что с ближайшей березы сорвалась испуганная сорока. — А ну, пошли! К мамке Прасковье она теперь тебе чертей-то всыплет, мало не покажется! Опять девок на мостках баламутил, бесово семя? Они мне всю работу встали, визжат, холсты роняют! Игоша не пытался вырываться. Он обвис в крепкой руке Захара тяжелым, мокрым мешком, и из его перекошенного рта полился не привычный блаженный лепет, а густой, животный ужас. Он причитал, брызгая слюной, и тыкался грязным лицом кузнецу в плечо: — Чудища глазастые, дядя Захар! Стеклянные горы до самого неба! И человек! Одет как бес, нехристь, в коротких портках, а в руке иконку светящуюся держит, прямо около уха с ней разговаривает! Мне страшно, дядя Захар, мочи нет, там пустота была, пустота! Старый кузнец брезгливо отстранился. Он не поверил ни единому слову. Мало ли что привидится юродивому в июльский зной от духоты. — Будет брехать-то, — буркнул Захар, замахиваясь, чтобы отвесить Игоше крепкий подзатыльник. — Дурень ты, Илюшка, вот и вся твоя правда. Напекло тебе темечко. Или белены объелся на болоте. Ступай, говорю, пока я добрый. Прасковья вон уже, небось, ухват калит. Но Игоша вдруг замер. Его слезящиеся, вечно бегающие глаза остановились. Взгляд прояснился, стал жестким, тяжелым и совершенно, пугающе осмысленным. Он перехватил руку кузнеца, сжимавшую его ворот. Пальцы юродивого, обычно вялые и слабые, стиснули предплечье старого, жилистого Захара с силой стальных клещей. — Я не вру, — тихо, раздельно и чисто произнес Игоша. Голос его изменился — в нем больше не было слюнявой гнусавости. — Я все видел. И я знаю. Захар опешил от такой дерзости и железной хватки дурачка. — Ты чего щеришься, падаль? — прохрипел кузнец, пытаясь стряхнуть его руку. — Дядя Захар, — Игоша подался вперед, обдавая кузнеца запахом речной тины и чего-то чужого, горького, как паленая сера. — Это конец света. Судный день грядет. Надо каяться, грехи свои замаливать, пока колокола не смолкли. Иначе эти чужие люди… они придут за нами. По своим черным дорогам. И нас уничтожат. Спалят огнем бесовским. И даже Великий Государь Петр нас не спасет. У него пушки, а у них — само небо горит. Я знаю. А вы мне не верите. Это вы дурак, дядя Захар. А не я. Тишина повисла над лесом тяжелее, чем давеча. Старый Захар, прошедший и стрелецкий бунт, и шведскую войну, видавший, как вешают за ребра, впервые в жизни почувствовал, как по спине ползет липкая, холодная струйка пота. Он смотрел не в глаза блаженного — в них плескалось чистое, незамутненное безумие. Он смотрел в саму суть сказанных слов. «Само небо горит». Оскорбление, брошенное крепостным, было невиданным. Но ужас, который внушал этот мокрый, вонючий мальчишка, был страшнее батогов. Захар взревел, сбрасывая морок. Нельзя бояться дурака. Дурак — он и есть дурак, хоть и заговорил баснями. — Ах ты каналья! — взревел кузнец, багровея всей своей бычьей шеей. — Я тебе покажу, как старших обзывать! Я тебе сейчас всю дурь-то из спины вышибу! Он отпустил ворот, схватил с земли свежий, гибкий березовый хворост и с оттягом, со свистом опустил его на тощие плечи Игоши. — Пошел! — ревел Захар, гоня парня вдоль по узкой лесной тропе. — К Прасковье! Пусть она тебе ума вправляет, раз моего не понимаешь! Марш! Игоша не кричал от боли. Он бежал, спотыкаясь о корни, путаясь в высокой траве, и продолжал выкрикивать свои страшные пророчества, оборачивая к кузнецу белое, искаженное лицо: — Они уже смотрят! Они уже записывают нас, дядя Захар! Как мы тут в грязи копошимся! Для них мы — звери! Так они оба, один — тяжело дыша и размахивая хворостиной, другой — подвывая и причитая о конце времен, вырвались из-под спасительной тени леса прямо во двор. И тут же, словно кара Господня, на их пути выросла Прасковья. Мать Игоши стояла посреди двора, уперев руки в крутые бока. Лицо ее было свекольным от праведного гнева, в правой руке она сжимала тяжелый, просмоленный мужнин ремень, а в левой — мокрую тряпку, которой только что терла выскобленные добела доски крыльца. — Ах вы, ироды! — взвизгнула она, и голос ее перекрыл даже бас кузнеца. — Где шлялись?! Ты, Захар, чего моего убогого по лесу мытаришь? Аль забыл, как я тебя в прошлом годе от лихоманки травами отпаивала? А ты! — она ткнула ремнем в грудь сына. — Срамник! Мокрый весь, тиной провонял! Я тебе сейчас всю память-то отшибу! Она шагнула к Игошe, замахиваясь. Но тот не отшатнулся. Он вдруг рухнул перед ней на колени прямо в пыль, обхватил ее ноги своими худыми руками и уткнулся лицом в ее грязный подол. — Мати, — глухо, в ткань, сказал он. — Не бей. Слушай. Прасковева замерла с занесенным ремнем. Таким тоном Игоша не говорил никогда. — Там, за рекой, — продолжал он, не поднимая головы, и плечи его затряслись уже не от страха, а от сдерживаемых рыданий. — Там не ад. Там хуже. Там люди без Бога живут, в железных коробках. Они нас уже видят, мати. Они смотрят на нас через свои светящиеся доски и смеются. Они придут. Скоро. Стекло и железо пожрет дерево. Захар тяжело опустил хворостину. Его широкая ладонь сама собой сложилась в троеперстие, и он медленно, неуверенно перекрестился на купол далекой, невидимой отсюда церквушки. Прасковья смотрела на сына сверху вниз. Ремень в ее руке дрогнул. Она видела перед собой не блаженного дурачка, пускающего пузыри, а своего мальчика — избитого, грязного, вжавшегося в ее юбку. И от его слов веяло такой ледяной, могильной правдой, что гнев ее испарился, сменившись глухим, бабьим ужасом перед неведомым. Она медленно опустила руку. Ремень со стуком упал на крыльцо. Прасковья перекрестила склоненную голову сына, а затем, сама не зная зачем, перекрестилась и сама. — Цыц, — тихо, севшим голосом сказала она. — Иди в избу. Иди, горе мое. Я тебе воды согрею. Она попыталась поднять его, но Игоша вдруг задергался в ее руках, замычал и вцепился в землю. Прасковья и Захар переглянулись. — Что с тобой, Илюш? — испуганно спросила мать. — Кольцо, — прохрипел Игоша, пытаясь спрятать правую ногу под себя. — Оно жжет. Захар шагнул вперед, оттеснив Прасковью. Он присел на корточки, разглядывая ногу юродивого. На большом пальце, прямо на сгибе, тускло светилось в полуденном солнце гладкое желтое кольцо. Оно не блестело, как золото. Оно казалось сделанным из застывшего яичного желтка. И от него, от самой полоски металла, в кожу Игоши уходила едва заметная, тонкая черная нить, похожая на вросшую жилу. Кузнец протянул было руку, чтобы потрогать диковину, но Игоша взвыл раненым волком и отдернул ногу с такой силой, что ударил Захара пяткой в грудь. — Не трожь! — крикнул юродивый, отползая назад на спине. — Оно оттуда! Оно меня метит! Оно их сюда тянет! В этот момент со стороны Москвы-реки, оттуда, где Игоша видел стеклянные горы, донесся звук. Это не был гром. Это был низкий, вибрирующий гул, от которого завибрировали стекла в крошечных оконцах избы, а вода в стоящем у крыльца ведре пошла мелкой рябью. Гул нарастал, становясь тяжелым, механическим ревом. Захар вскочил на ноги, его лицо снова побагровело, но теперь уже не от гнева, а от животного страха. — Пожар? — просипел он. — Или Государь пробу пороха на Пушечном дворе дает? Но Прасковья, бледная как полотно, смотрела не на небо. Она смотрела на своего сына. Игоша больше не плакал. Он сидел в пыли, раскачиваясь из стороны в сторону, и тихо, монотонно смеялся. По его грязной щеке, оставляя светлый след, катилась одна-единственная, крупная слеза. А желтый металл на его пальце начал медленно, почти незаметно нагреваться, наливаясь изнутри тусклым, тревожным багровым светом. **Часть 3** Боярин Трубецкой, человек новой, петровской закалки, привыкший дышать сырым ветром на верфях и считать пуды уральского железа, в чудеса не верил. До вчерашнего дня. Слух о блаженном, который на реке узрел стеклянные терема и бесов в коротких портках, дошел до его усадьбы к вечеру. Сперва князь лишь брезгливо поморщился, велев конюху всыпать холопам плетей за пустые брехни, но чем гуще синел за окном июльский вечер, тем назойливее в голове, под париком, зудела одна мысль. Он вспомнил, как сам, будучи отроком в Немецкой слободе, смотрел в голландскую трубу на лунные кратеры, и как немело сердце от понимания, что Господь создал мир куда огромнее, чем пишут в Святом Писании. «А что, если дурак не врет?» — подумал Трубецкой, ворочаясь на влажных от духоты голландских простынях. Сон не шел. — «Что, если Господь и впрямь отворил ему щель во времени, дабы устрашить? И что за кольцо на ноге? Золото с ноги бесовской? За такую диковину кунсткамера государева отсыплет серебра столько, что можно новую конюшню заложить». Едва первый петух возвестил о сером, сыром рассвете, боярин велел заложить легкий возок. Двор Москвиных он застал в то самое утро, когда Прасковья, подоткнув за пояс мокрый подол, возилась у плетеной изгороди. Она промывала щелоком деревянные лотки для просушки рыбы. Солнце еще не встало, и от реки тянуло тяжелым, гниловатым туманом. — Здравствуй, Прасковья, — голос Трубецкого, привыкший перекрывать шум стройки, заставил женщину вздрогнуть и уронить лоток в грязь. — Не под каблук мужнин попала, я смотрю. Где блаженный твой? Прасковья, узнав хозяина, с которого кормилась вся ее семья, побелела и попыталась упасть в ноги, но Трубецкой лишь отмахнулся. — Будет кланяться. Слушай меня. Вчера твой Ирод на реке кричал про стеклянные горы и людей без креста. Правда то или белены объелся? Мать переглянулась с вышедшим на крыльцо Захаром-кузнецом. Кузнец хмуро теребил в руках картуз, не смея поднять глаза на барина. Прасковья сглотнула, вытерла руки о передник и заговорила быстро, сбивчиво, пересказывая вчерашний ужас. Она говорила о ревущих коробках без лошадей, о гладком человеке с иконкой у уха и о том, как Игоша, всегда бывший пустым сосудом, вдруг заговорил чистым, страшным языком о конце света. Трубецкой слушал, скрестив руки на груди. Лицо его оставалось каменным, но пальцы, затянутые в тонкую кожу перчатки, побелели от напряжения. — Зови, — коротко бросил он, когда Прасковья выдохлась. — Хочу сам на его бесовские горы поглядеть. И ногу покажи. Прасковья юркнула в избу. Вскоре она выволокла Игошу за шиворот. Юродивый шел покорно, но ноги его заплетались, а глаза были подернуты той самой мутной пленкой, что обычно застилала их перед приступами падучей. Он был одет в сухую, чистую рубаху, но от него по-прежнему густо несло речной тиной и чем-то чужим, горьким, словно он надышался дыма от сгоревшей серы. — Смотри на меня, Игорь, — велел Трубецкой, когда мать подтолкнула сына вперед. Игоша поднял голову. Взгляд его на мгновение прояснился, стал тяжелым и осмысленным, как вчера в лесу. Он узнал боярина, склонился в низком, до самой земли, поклоне и снова забормотал: — Батюшка-барин… не вели казнить… Грядет глад и железо… Стекло ихнее нас пожрет… — Цыц, — оборвал его князь. — Про стекло я слышал. Прасковья, покажи. Мать упала на колени, схватила грязную, исцарапанную ступню сына и с трудом, преодолевая слабое, но упорное сопротивление, выпрямила палец. Трубецкой присел на корточки. Он был человеком науки, видел и янтарь, и малахитовую зелень, и самородное золото, которое мыли в сибирских ручьях. Но этот металл не был похож ни на что. Кольцо тускло желтело в утреннем полумраке, но не блестело. Оно казалось литым, монолитным, без единого шва, словно само проросло сквозь грязную кожу, срослось с ногтем. Боярин осторожно, кончиком перчатки, коснулся металла. Кольцо было ледяным. Отдернув руку, Трубецкой заметил то, чего не разглядели в суматохе вчера: от внутренней стороны ободка, прямо под кожу, уходила тончайшая, не толще волоска, темная нить. Она не была нарисована или вытатуирована — она пульсировала. Боярин прищурился, склонившись почти к самой пыли. Нить медленно, едва заметно сокращалась, как паутинка на ветру, и уходила куда-то вглубь плоти, к кости. — Матерь Божья… — выдохнул князь, осеняя себя крестом. — Что ж это за порча? — Жжет, барин, — тихо, совершенно здраво сказал Игоша. — Как муравей под кожу залез. И гудит. Слышишь? Трубецкой замер. Он не слышал ничего, кроме квохтанья кур за забором. Но боярин слишком долго жил среди грохота пушек и визга пил, чтобы не отличить настоящий звук от морока. Он задержал дыхание, напрягая слух, и через секунду почувствовал его. Не ушами — зубами, костями черепа. Едва уловимый, низкочастотный гул, идущий не от реки и не от усадьбы, а словно бы из самого центра земли. — Слышу, — севшим голосом подтвердил князь и резко поднялся, отряхивая колени. — В дом его. Он первым вошел в низкую, душную избу, смахнул с лавки крынки с молоком и сел, тяжело опершись локтями о колени. Игошу втолкнули следом. — Садись, — приказал Трубецкой, указывая на место напротив. Юродивый не сел на лавку. Он опустился прямо на земляной пол, поджав под себя ноги, и обхватил колени руками. Кольцо на его пальце в полумраке избы начало едва заметно наливаться багровым светом, пульсируя в такт подземному гулу. — Говори, — велел боярин, вглядываясь в лицо крепостного. — Все, как было. Не юродствуй. Я пойму. Игоша облизнул пересохшие губы. Слюни больше не текли по его подбородку. — Там не ад, батюшка-барин, — начал он, и голос его звучал пугающе ровно. — В аду хоть черти свои, русские, мытарят. А там — пустота. Они Бога выжгли. У них вместо икон — доски светящиеся. Они на нас через них смотрят. Тот, в белых портах, он пальцем по доске водил, и я видел, как он смеется. Он нас за червей держит, что в навозе копошимся. А мост тот… он не из дерева. Он из пустоты сплетен. И по нему скоро поедут их повозки. — Зачем? — спросил Трубецкой. — Что им нужно? Наш лес? Наше железо? Игоша впервые за все время усмехнулся. Улыбка вышла кривой, безумной и бесконечно старой на его юном, изможденном лице. — Им не нужно железо, барин. Им нужно время. Они придут не грабить. Они придут, чтобы переписать нас. Как дьяки в приказе переписывают мужиков в тягло. Мы для них — черновик. А кольцо… — он поднял ногу, и пульсирующий багровый свет отбросил на низкий потолок пляшущие тени. — Оно не порча. Это печать. Якорь. Они бросили его мне, чтобы зацепиться за наш год. Чтобы ниточка их пустоты не оборвалась. Я ее чувствую. Она тянет их сюда. С каждым днем она становится толще. В избе повисла тяжелая тишина, нарушаемая лишь гудением одинокой мухи о стекло. — Сними, — приказал Трубецкой. — Дай сюда. — Нельзя, барин, — Игоша плотнее прижал ногу к груди. — Если ты его тронешь, ниточка лопнет. А когда она лопается, там, у них, становится больно. Очень больно. И тогда они присылают не человека с иконкой. Они присылают огонь. В этот момент со стороны Москвы-реки, перекрывая далекий гул колоколов к заутрене, раздался звук. Он не был похож на рев, который слышал Игоша в своем видении. Это был чистый, пронзительный свист, разрезающий воздух. Ему вторил низкий, утробный механический рык. Земля под ногами мелко, но ощутимо дрогнула. Со стола упала и разбилась глиняная плошка. Трубецкой вскочил на ноги, выхватывая из ножен шпагу. — Коня! — рявкнул он, бросаясь к двери. — Всех мужиков с рогатинами к реке! Быстро! Он выскочил на крыльцо, щурясь от ударившего в глаза солнца. Над дальним лесом, там, где изгибалась Москва-река, медленно поднималось нечто. Оно не было похоже ни на птицу, ни на облако. Это был идеальный, зеркально-черный диск, плоский, как блин, который висел в воздухе без единого движения, не имея ни крыльев, ни веревок. От него и шел тот самый пронзительный свист. Трубецкой замер, забыв про шпагу. Холодный, липкий ужас, которого он не знал ни в шведских окопах, ни на допросах в Тайном приказе, сковал его горло. Это была не шутка юродивого. Это не было знамением с небес. В этом холодном, геометрически правильном металле не было ничего Божьего. В нем была только глухая, равнодушная, бесконечная пустота. — Игоша… — прошептал боярин, не оборачиваясь, чувствуя, как по спине, под дорогим камзолом, ползет ледяная струйка пота. — Ты знал. Из темноты избы, из-под низкой притолоки, раздался тихий, скулящий смех. Блаженный сидел на полу, раскачиваясь, и смотрел на свои колени. Багровое свечение на его пальце становилось с каждой секундой все ярче, наливаясь тяжелым, вишневым жаром, словно внутри желтого металла просыпался маленький, злой ад. Черный диск над рекой медленно, без спешки, повернулся к усадьбе Трубецкого своей нижней, идеально гладкой стороной. **Часть 4** Боярин понял это нутром, почуял тем самым животным страхом, что передается с кровью от пращуров: воевать. Пушками на лафетах, пищалями и бердышами против того самого иного мира — дело пустое, гиблое. Только войско зря поляжет в грязь, да и самому ему, князю Трубецкому, от такой кары небесной не уберечься. Он медленно, дрожащими пальцами, сложил их в троеперстие, поднял руки к низкому, давящему небу и зашептал молитву, которой не вспоминал с самого отрочества: — Отче наш, сущий на небесах… И мир моргнул. Черный, зеркальный диск над рекой не взорвался и не улетел. Он просто истаял, как кусок рафинада в кипятке, рассыпался на невидимые глазу хлопья. Вместе с ним исчез и подземный гул, от которого ломило зубы. Пропал и запах паленой серы. Игоша, сидевший на земляном полу, вздрогнул и часто заморгал, словно просыпаясь от тяжелого сна. Боярин перевел взгляд на его ноги. Большого пальца правой ступни больше не стягивало мертвое желтое кольцо. Кожа была чистой, в цыпках и речной грязи, и лишь на сгибе багровел свежий, глубокий отпечаток — ровный желтый круг, словно от раскаленной монеты. Металл ушел так же внезапно, как и появился, не оставив после себя ни крови, ни разорванной плоти. Трубецкой тяжело выдохнул, убирая шпагу в ножны. Руки его мелко тряслись. — Государю… — прохрипел он, глядя в пустоту. — Государю доложить немедля. Созвать комиссию. Иноземных мастеров с их трубками зрительными… Но договорить ему не дала Прасковья. Мать рухнула в ноги князю прямо в пыль, обхватила его сапоги, пачкая дорогой бархат грязью и рыбьей чешуей. — Нет, батюшка-князь! — заголосила она, давясь слезами. — Не губи! Не в коем разе не езди к Великому Государю! Петр Алексеевич — он муж грозный, скорый на расправу. Подумает, что сын мой — само бесово отродье, что я, грешница, с лешим спозналась! Не надо, милостивый князь! В железах сгноят Игошу, под топор на Болотной площади отправят! Жаль стало князю этого несчастного, вонючего юрода. Не был Игоша похож на одержимого — в глазах его после исчезновения диска стояла лишь глухая, выжженная пустота. — Встань, Прасковья, — брезгливо, но тихо сказал Трубецкой, отступая от нее. — Не доносчик я. Он обвел тяжелым взглядом двор, посмотрел на бледного Захара, жавшегося у крыльца, и произнес так, что каждое слово впечаталось в утренний воздух: — Слушайте меня все. И ты, кузнец, и ты, баба. О том, что здесь было, вы языки себе проглотите. А ты, Игорь… — князь перевел взгляд на юродивого. — На тот берег более ни ногой. Узнаю, что ходишь — велю в погреб спустить и на цепь посадить. Под страхом смерти мучительной. Всем повиноваться. Люди склонили головы. Страх перед земным князем оказался сильнее страха перед стеклянными горами. И действительно, большей такого ужаса не случалось. Жизнь слободы вернулась в свою колею: пахло навозом, визжали девки, стучал молот в кузне. Сам Трубецкой той же осенью ушел с полками под Нарву, где и сложил голову, так и не доложив государю о стеклянных теремах. Прасковья тайком мазала сыну багровый след на ноге лампадным маслом, и кожа со временем затянулась, оставив лишь едва заметное желтоватое пятно. Правда, спустя двести лет, в 1912 году, уже на окраинах разросшегося Санкт-Петербурга, один из рабочих Обуховского завода, возвращаясь со смены по берегу Невы, видел этот странный портал. Не черный диск, но дрожащую, радужную прореху в воздухе, за которой угадывались те же прямые, уходящие в облака столбы и повозки без лошадей. Дело замяли, списав на белую горячку от монопольки. А потом пришел век железа и пара, сменившийся веком моторов. В 1938 году, когда по Москве уже ходили троллейбусы, в архивах новообразованного НКВД всплыли старые, пожелтевшие доносы и отчеты тайного приказа. Дело было немедленно засекречено. Сам Иосиф Виссарионович Сталин, человек с феноменальной памятью на диковины, изучив бумаги, наложил на папке размашистую резолюцию красным карандашом: «Разглашение запретить под страхом расстрела без суда и следствия». И о стеклянных горах забыли на долгие десятилетия, списав на мракобесие царских дьяков. Но память земли оказалась крепче архивных печатей. Уже в 2003 году, в эпоху нейросетей, спутникового телевидения и интернета, один дальнобойщик, заночевавший на старой стоянке у той самой излучины Москвы-реки, где когда-то голый Игоша бросался в воду, увидел в небе беззвучно висящий черный диск. Испуганный, он приехал в Москву и попал в студию телеканала ТНТ, в ту самую передачу «Необъяснимо, но факт», которую вел Сергей Дружко. Мужик сидел под софитами, мял в руках кепку и сбивчиво рассказывал о тишине, о мосте из пустоты и о том, как почувствовал на себе чужой, изучающий взгляд. В зале смеялись скептики, в аппаратной выверяли уровни звука, а режиссер в наушниках махал руками, требуя больше эмоций для рейтинга. Но что это было на самом деле — блуждающий сгусток плазмы, массовый психоз, играющая шутка нейросети или тот самый прорех во времени — никто так и не смог понять. И даже сейчас, когда в кармане у каждого школьника лежит светящийся прямоугольник, до боли похожий на ту «иконку» в руке человека из будущего, когда нейросети пишут стихи и предсказывают погоду, мы все так же копошимся в своей грязи. Конец света не случился. Его просто поставили на паузу. А где-то там, за гранью нашего понимания, гладкие люди в белых рубахах все так же облокотились на перила невозможного моста. Они подносят к лицам свои светящиеся доски, скользят по ним пальцами и продолжают смотреть на нас. Не как на людей. Как на диковинных, мерзких зверушек, заползших в клетку забытого, пыльного времени. Андрей Музюкин

НЕСТЫКОВКА Проснулась Инна с ощущением боли... Болел левый бок, да и вся кожа горела. "Заболела..." - эхом раздалось в висках понимание, и боль снова запульсировала где-то в спине. Муж мирно всхрапывал рядом. Инна вгляделась в такое знакомое, но такое чужое лицо. Когда оно стало чужим? Прожив в браке почти 12 лет, Инна не могла уже вспомнить, когда муж перестал относиться к ней, как к женщине. Теперь она была, скорее, просто прислугой. Удобной, всепрощающей, обязанной во всем понимать, ценить и почитать... Боль снова отобразилась на её миловидном лице и спряталась где-то в уголках уставших глаз. Нужно встать. Собрать и отвести в сад дочь. Утро снова выдалось холодным, на улице снова -15, а у нее пуховик "на рыбьем меху", как говаривала бабушка. Но когда Инна заикнулась о покупке новой куртки, потеплее, Максиму, тот только процедил сквозь зубы, что "и в этой сезон доходишь, зима уже заканчивается, потом купим. Нет сейчас свободных денег." Вот и доходилась... Инна почувствовала, как жар разливается по всему телу, вставать было трудно и больно. Она решилась разбудить Максима. - Макс, мне плохо, отведи Маринку в сад, мне срочно нужно к врачу, на этот раз что-то серьёзное... Муж недовольно заворочался и нехотя открыл глаза. - И что? Отведешь дочь, потом и иди в поликлинику, какие проблемы-то? А я спать хочу. Я устал. Я работаю, в конце концов! - И Максим демонстративно повернулся к ней спиной. - Макс, тогда хоть денег дай. Мне нужно анализы сдать и сделать УЗИ. - А ты у нас что, в Рокфеллеры записалась? Я же тебе сказал, нет у меня денег. И вообще, в районной поликлинике все бесплатно. Вот иди, и делай, что хочешь. Инна беззвучно заплакала. Наверное, это всё, - подумалось ей. Объяснять мужу, что на бесплатное УЗИ очередь в три недели - было бесполезно. Как и то, что проще уж вызвать скорую, так быстрее в больницу попадешь... Она ушла в детскую, собрала сонную Маринку, потом подумала, и достала из ящика комода старую шкатулку, в которой хранила свой скромный НЗ, взяла оттуда пару купюр. Максим всё чаще и чаще отказывал ей в денежных делах и просьбах, а её скромная зарплата полностью уходила на коммуналку, оплату сада и кружков для дочери. Но Инна была экономной. Да, она экономила исключительно на себе, но в её шкатулке был небольшой денежный запас, который теперь пришелся очень кстати. Они с Маринкой вышли на улицу и Инну затрясло - ветер был ледяной и то и дело бросал в лицо жесткую ледяную крупку... Хорошо, что до детского сада было совсем недалеко, минут 10. Пока дочь раздевалась, Инна устало привалилась к шкафчику и закрыла глаза. - Инна Витальевна, вам плохо? - как сквозь сон услышала она обеспокоенный женский голос воспитательницы. - Нет, Светлана Николаевна, не беспокойтесь, всё хорошо, - ответила Инна и поспешила на остановку. Она успела вовремя и нужная маршрутка уже через 15 минут высаживала её у платной поликлиники. Оплатив приём врача и УЗИ, она еле поднялась на нужный этаж. Перед кабинетом сидела небольшая очередь. Инна села на последнее свободное место на кушетке, спросила, кто последний, и... перед глазами всё поплыло... Очнулась Инна от запаха нашатыря и только потом сообразила, что перед ней суетятся два врача. В кабинет её вели под руки... - Острый пиелонефрит. - Врач поправил на носу очки, и снова повозил датчиком по её многострадальному левому боку. А ещё, милочка, у вас температура. высокая, между прочим! И без инъекций антибиотика тут не обойдешься. Вообщем, сейчас укол сделаем, а потом по рецепту покупайте лекарство и колите. Есть кому колоть? Инна судорожно закивала. Почувствовала укол и зажмурилась. Получив выписки и рецепт, спустилась в фойе поликлиники, там, напротив гардероба, находилась аптека. На оставшиеся деньги Инна купила шприцы и лекарства. И черепашьим шагом отправилась домой. Зайдя в квартиру, она почувствовала запах яичницы, значит, Максим уже не спал. Ей очень хотелось прилечь, она взяла градусник и устроилась в уголке дивана, устало вытянув ноги. Минут через десять в комнату зашел муж. - Уже вернулась? Вот и хорошо. А то мне вон завтрак самому пришлось готовить. Ты там сейчас на кухне убери все, да иди рыбу мне пожарь. На работу с собой возьму, курица надоела уже. Инна вытащила термометр. Столбик ртути застыл на отметке "39,5". Она показала мужу термометр. - Макс, давай сегодня без рыбы. И поесть с собой сам приготовь, пожалуйста. Ты же видишь, я заболела, врач сказал, что это пиелонефрит, отлежаться мне нужно. Инна устало закрыла глаза, но они тут же широко распахнулись от раздавшегося над ухом вопля. - Подумаешь, 39,5 у неё... А мне прикажешь голодным на работу идти?! - орал муж... Давай, топай на кухню. Не развалишься! Всё равно дома сидишь, пока я вкалываю с утра до вечера на твои хотелки! "На мои хотелки?!" - хотела переспросить мужа Инна, вспомнив, как тот отказал ей в покупке теплой куртки вместо старого пуховика... Но вместо этого просто отвернулась. Она не хотела больше видеть это лицо, когда-то бывшее родным и заботливым... А сейчас ставшее чужим и эгоистичным... Ведь это происходило чаще и чаще. Обижал, извинялся, и обижал снова. "Кто везёт, на том и возят!" - вдруг снова вспомнилась Инне покойная бабушка... Когда муж наконец-то ушел на работу, Инна позвонила начальнице, попросила у нее неделю за свой счет. Та, почуяв неладное по голосу женщины, отпуск ей дала и сказала, чтобы Инна не торопилась с выходом и лечилась как следует. Когда Максим вернулся домой, он не обнаружил дома ни жены, ни дочери, ни их вещей. Только на кухонном столе стояло блюдо с красиво разложенной жаренной рыбой и запиской: "Прощай, Макс. На развод подам сама." _________________ P.S.: Инна не вернулась к мужу. Хотя тот пытался её вернуть. Не смогла простить его черствости и эгоизма. Через два года она вновь вышла замуж. Вот уже больше восьми лет она с мужем и её дочерью счастливы вместе. Хочу добавить кое-что. История эта - не выдумка. Но как автор, я оставила за собой право несколько художественно её обыграть. Надеюсь, вы простите мне этот небольшой грешок?))) Но абсолютного сочинительства тут нет, написано со слов самой героини. Несостыковка в том, что муж обвинил Инну, что та "сидит дома" - это моя ошибка, как автора. Нужно было пояснить, что её зарплату он даже не рассматривал, как нечто серьезное, несмотря на то, что она оплачивала коммуналку и сад дочери. Максим всегда искренне считал себя главным кормильцем и добытчиком. И сам в это всегда свято верил. Он действительно получал зарплату вдвое больше, чем у жены. Упустила этот момент. Но я ведь не профессиональный писатель, прошу прощения за огрехи. Инне очень повезло с друзьями. У неё была одноклассница, за квартирой которой она присматривала, пока та жила в другом городе. Даже так бывает - квартира пустовала и не сдавалась. И одноклассница разрешила Инне там жить, платя только коммуналку. Если хотите - это удачное стечение обстоятельств. Но историю эту я написала не для того, чтобы кого-то разжалобить, или вызвать нездоровый ажиотаж. А для того, чтобы женщины не вели себя так, как Инна. Не относились наплевательски к своему здоровью и не старались вести весь воз на одной шее. Рано или поздно - надорвешься, и терпение закончится, каким бы ангельским оно не было... Просто берегите себя и своих близких! Автор: #ПоСекрету_ВсемуСвету@

ЗМЕИНАЯ КОЛЫБЕЛЬ. И подруга подколодная. Мистика. Рассказ. Реальная история

Ночной звонок, который меня напугал. Странный случай Меня всегда умел удивлять Колька Сибирцев, мы срочную с ним вместе служили много лет назад. Первый раз это было на стрельбище. Показал ему командир как лежать, как целится, а он возьми и с первого выстрела в яблочко. Тут не только я удивлен был. Да много еще чего было. Он мне даже жизнь спас однажды. Почти перед самым дембелем. Из ледяной реки вытащил, рискуя своей жизнью. Короче почти братишкой он мне был. После службы больше мы с ним не виделись, хоть он и обещал приехать в гости. В разных городах мы жили. Созванивались правда, но очень редко, и только поначалу. Последний раз мы разговаривали лет семь назад наверно. А тут вдруг, среди ночи, раздался телефонный звонок на домашнем, стационарном телефоне. Это был Колька. Вот уж удивил так удивил. - Здравствуй Сергей,- как-то немного официально начал он - Колька, привет, ты где, как ты?- сразу завалил я его вопросами - Всё хорошо,- говорит,- хотел голос твой услышать - Как живёшь то, почему не приезжаешь? - У меня всё хорошо,- говорит Мне показалось что голос у него какой-то не живой. Может он звонит под присмотром чьим-то. Может случилось что? - Колька,- кричу я в трубку,- ты когда приедешь? Когда мы увидимся? - Теперь никогда - Да что случилось?- с тревогой спрашиваю я,- ты где? - Я нигде,- отвечает - Колька, хватит прикалываться. Ты за моей дверью наверно стоишь. Приехал что-ли? - Нет, я не за дверью, я за твоей спиной У меня похолодело всё внутри. Я оглянулся. Никого. Конечно никого, чего это я повёлся. - Ну ты шутник - Я не шутник, я здесь. - Где здесь, Колян?- похолодело у меня внутри. Я снова с опаской оглянулся. Никого. В трубке раздались короткие гудки. - Ало, ало, Колька, ты где?- безнадежно крикнул я в трубку - Я здесь,- прозвучало за моей спиной От неожиданности я отскочил в сторону, сбив по пути стул. Стою и смотрю туда где прозвучал Колькин голос. Никого вокруг и тишина. Но ведь я отчетливо слышал его голос. - Колька,- проглотил я ком в горле Тишина. - Колька,- снова позвал я Никто не отвечал. Я нашел старую записную книжку и позвонил ещё одному сослуживцу. Он жил в другом городе. - Женька привет. Извини что разбудил. Мне сейчас Колька Сибирцев звонил. Ты не знаешь случайно что с ним? Странный он какой-то. - Привет. Не мог он тебе звонить,- ответил сослуживец - Это почему? - Сегодня сорок дней как он умер,- отвечает,- а ты что, не знал что-ли? Автор Бураков Сергей #Буракоf-рассказы источник

Нелепые слухи

Страшный лес

СЧАСТЛИВЫЙ МАЛЫШ На 37 километре железнодорожных путей был небольшой перрон практически пустующей станции. Даже электрички, — почти все, кроме утренней и вечерней, — проносились, грохоча перестуком колес, мимо неё. Именно тогда, — утром и вечером, когда двери остановившихся электричек, выпускали редких пассажиров, — на перроне появлялись старый смотритель и не менее старый дворник. Они степенно здоровались друг с другом, закуривали и с интересом наблюдали за прибывшими людьми. С угла перрона, высунув кончик носа из-под пыльного куста, с неменьшим любопытством за приезжими наблюдал маленький котёнок. Он был неказист: неопределённого серого цвета, с единственным белым пятном — на ухе. Шерсть давно свалялась с комочками грязи, да ещё и пара репьёв намертво вцепились в хвостик так, что даже повилять им было не совсем удобно. А вилять хвостом было необходимо. Потому что, если у кого-то из приезжих вдруг из рук падал хлеб (или — сладкое слово — колбаса), их можно было съесть, быстро-быстро подбежав, урча и сильно размахивая хвостиком. Про колбасу он узнал случайно: с утра на перрон вышла женщина с маленькой сердитой девочкой, у которой в руке был бумажный свёрток. — Не хочу есть бутерброд! Не хочу! — закричала она и бросила сверток на землю. Из бумаги упал одуряюще пахнущий вкусный кусок и подкатился под нос к котёнку. Он даже сначала зажмурился и старался не нюхать. Но запах был настолько вкусным, что он не удержался и начал есть. Это было так чудесно, что котёнок боялся открыть глаза, за что и немедленно поплатился —дворник, как-то особенно неудачно заехав по лапке жёсткой метлой, гаркнул на него: — Геть отсюда! Развелось тут! Котёнок кубарем скатился по лестнице, слыша звонкий крик девочки: — Зачем вы так! Он же малыш!!! Так он стал Малышом… Прихрамывая, добежал до рассохшегося деревянного ящика, где он жил, и задумался: «Раз у меня есть имя, то, значит, и дом тоже где-то есть?». Но долго думать мешали ноющая лапка и холод, пробиравшийся даже под шкурку. Подрагивая и вздыхая, Малыш свернулся калачиком и заснул. Два дня он боялся выходить на перрон, но когда стало совсем невмоготу, осторожно, крадучись, дополз до своего наблюдательного пункта под кустом. Приехавшая электричка, обдав его пылью, выпустила всего два человека: пожилого мужчину и бабушку. Малыш вздохнул — девочки не было, а значит, и колбасы — тоже. Опустив мордочку, он медленно поковылял к своему ящику. — Это кто у нас здесь такой? — раздалось сзади и вдруг тёплые руки подхватили его, подняли наверх — Малыш увидел лицо пожилого пассажира. Котёнок зажмурился и мелко-мелко задрожал, ожидая чего угодно, но только не того, что его засунут в тёплое нутро куртки и прижмут к груди. Он сидел тихо-тихо, прислушиваясь к биению сердца человека, замирая от каждого покашливания, боясь глубоко вдохнуть. — Вот мы и пришли. Сейчас напоим тебя молоком, потом приведём в порядок и будешь ты у нас Барсом, — с этими словами его достали из куртки, поставив на пол веранды старого дома с мезонином, в яркий круг света от большого абажура. Малыш стоял, закрыв глаза и совсем не понимал, что ему надо делать. Он так и стоял, зажмурившись, даже тогда, когда под нос ему поставили что-то мокрое, но по запаху очень вкусное…. — Пей молоко, Барс, — раздался назидательный голос, — от молока все растут большими и сильными! Малыш не знал, что такое молоко и кто такие большие и сильные (кроме дворника, пожалуй), но сначала послушно, а затем с большим аппетитом начал лакать. Когда миска совсем опустела, его опять взяли на руки и понесли мыть. Это потом Малыш понял, что его мыли, так как человек всё время приговаривал: — Вот сейчас вымоемся и будем чистыми как и положено Барсу. Малыш хотел было задуматься: почему то, что положено какому-то барсу, должно быть положено и ему, но в этот момент его опустили в та-а-а-ку-у-ую тёплую воду, что он от неожиданности взвизгнул: «мя-я-я-у-у-у!!!!!». Нет, он и раньше попадал под дождь, но это всегда было мокро, холодно и грязно. А вода, оказывается, может быть тёплой и приятной…. Когда его вытерли и положили на подстилку у горячей печки, Малыш почти мгновенно уснул. Почти, потому что он точно знал — это сон, это не может быть правдой, так пусть чудо продолжается как можно дольше. Проснулся Малыш от того, что солнечный луч от души пощекотал его нос. Сквозь сонное зевание раздался звонкий детский голосок: — Это же Малыш! Малыш!!! И его, ещё затуманенного прошедшей ночью, подхватила маленькая девочка, закружив на вытянутых руках, от которых так волшебно пахло колбасой. — Так это твой Малыш, внучка? А я думал это Барс, — со смехом сказал вошедший мужчина, ставя на стол самовар. — Да, деда, да! Это мой Малыш!!! — всё кричала девочка, продолжая кружиться вместе с котёнком. Звуки детского и рокочущего мужского смеха, волшебство запахов и тёплые солнечные лучи слились в огромный водопад счастья, в котором Малыш растворился. Он громко мурчал, всё время ласкался об руки девочки, даже вроде бы успел поцеловать её в щечку и плакал… Плакал от своего счастья… Яна Мартюшова #рассказы

«Я вернулась из 2031 года после месяца в коме». Студентка-медик Р. Рольге утверждает, что мы никогда не умираем по-настоящему