Проволока порезала ладонь раньше, чем я успел это заметить. Я уже был по ту сторону, лежал плашмя на мёрзлой земле, сжимал кулак и чувствовал, как кровь липнет к пальцам. Тридцать метров позади гудела вышка. Там сидел Петрович, часовой, за которым Гриша наблюдал через щель в бараке целую неделю и точно знал: засыпает в начале второго, спит до трёх. Сейчас было час две минуты.

Витька уже лежал впереди. Тёмный силуэт в темноте ждал. Гриша полз следом за мной. Я слышал его дыхание — осторожное, редкое, будто воздух мог выдать. Он перекатился через нижний ряд проволоки, тихо встал. Витька тронул меня за плечо. Ни слова, только направление: на северо-восток. Мы побежали.

Первые полчаса я не думал ни о чём. Только ноги, тайга, холодный воздух, который резал лёгкие, как жесть. Сентябрь здесь — это почти зима. Земля мёрзлая с вечера. Листья на осинах совсем пожелтели, лиственницы стоят рыжие. Хорошо, что снега ещё нет. Снег оставляет следы.

Мы шли в полной тишине. Витька впереди, я в середине, Гриша замыкал. Луна была, но небо затянуто. Свет серый, мутный. Его хватало, чтобы видеть стволы и не видеть корни. Я спотыкался часто, старался не падать. Шум. Корни здесь торчат из земли, как кости, и каждый норовит поймать ногу. Я научился их угадывать ещё на первой неделе, когда нас гоняли на лесоповал по этим местам. Лес я знал примерно, не как Витька. Тот знал его как свою ладонь, но достаточно.

Я думал о том, что мы строили это три месяца. Разговоры с Витькой через стену в столовой, шёпотом, короткими фразами. Никогда полностью. Карта, которую я рисовал по памяти на клочке обёрточной бумаги и прятал в подкладке телогрейки. Сухари, которые я откладывал от пайки, заворачивал в тряпку и прятал под нарами. Витька нёс вяленое мясо — стащил с кухни по кускам за три недели. Гриша организовал самое важное. Он знал, когда сменяется охрана. Знал про Петровича, знал про собак: когда их кормят, когда выводят, что их беспокоит и что нет. Гриша знал всё это, потому что сам двадцать лет был по другую сторону. Майор государственной безопасности. Если бы мне год назад сказали, что я побегу из лагеря вместе с таким человеком, я бы не поверил. Жизнь вносит правки в такие предположения.

Его взяли в сорок седьмом. Я точно не знаю за что. Он рассказывал мало, обрывками. Что-то про приказ, который он не исполнил, про список, в котором были имена, которые он вычеркнул. Что случилось с теми, кого он вычеркнул, я тоже не знаю. Гриша говорил только то, что считал нужным.

Витька Сазонов был другим человеком, из другого мира. Ему было двадцать четыре года. Второй срок, первый получил в семнадцать за карманное воровство на Казанском вокзале. Низкий, жилистый, с руками, которые казались чуть длиннее, чем надо. Он смотрел на тайгу и видел в ней то, чего я не видел: пути, укрытия, воду под камнями, места, где можно пересидеть, и места, где нельзя. И он один знал, куда мы идём. Старообрядческий скит километров в двухстах к северо-востоку. Там советская власть не появлялась с тридцатых годов и, по словам Витьки, появляться не собиралась. Слишком далеко, слишком дорого, слишком не нужно. Там живут люди, которые прячут беглых не из политических соображений, просто потому, что так заведено, и потому, что советская власть для них такой же враг, как и для нас. Я верил Витьке не потому, что знал его хорошо, а потому, что выбора не было.

На рассвете мы вышли к реке. Она была неширокая, метров двадцать, чёрная, с белёсым паром над водой, холодная — так, что когда я вошёл по грудь, у меня перехватило дыхание. Я шёл медленно, упирался ногами в скользкое дно, держал руки над водой. Течение не сильное, но ноги свело за первую минуту. Мы шли по воде вверх по течению минут двадцать, пока Витька не показал рукой на берег. Вышли, встряхнулись, как псы, мокрые по пояс, воздух около нуля. Гриша поднял лицо к небу — светало.

— Километров двадцать пять сделали, — сказал он тихо. — Может, тридцать.

— Мало, — сказал Витька. — Идём.

Он был прав. Мало. Но ноги уже жили отдельно от головы.

Второй день был хуже первого. Так всегда. На адреналине первые часы летишь. Потом наступает всё то, что тело накопило, и оно приходит разом. Мы шли через бурелом — намеренно, чтобы не было следов на открытом грунте. Витька вёл через поваленные стволы, через ветки, через трухлявые брёвна, которые проваливались под ногой с тихим хрустом. Правильно, мучительно. Я падал три раза. Гриша дважды. Витька не падал ни разу. Он как-то умел ставить ноги так, чтобы бревно выдержало.

В полдень мы услышали это. Тихо, далеко, но совершенно отчётливо. Лай собак — не охотничьих, других. Я остановился. Витька уже стоял, слушал. Гриша встал рядом с нами, закрыл глаза. Он умел слушать тайгу, научился где-то когда-то по другим нуждам.

— Километров восемь, — сказал Гриша. — Может, десять. У них хорошие псы.

— Рано нашли, — сказал я.

— Всегда находят рано.

В голосе Гриши не было ни страха, ни сожаления. Просто факт.

— Ночная смена сменилась. Пересчитали людей. Не сошлось. Объявили через час после подъёма. Я думаю, значит, идут уже часов шесть, — сказал я.

— Значит, идём, — сказал Витька.

Мы шли ещё. Бурелом кончился. Начался редкий сосновый лес. Земля мягкая, хвоя под ногами. Здесь легче, но следы лучше видно. Витька вёл нас зигзагами. Каждые полчаса менял направление, чтобы след выглядел непредсказуемо.

Ближе к вечеру второго дня у меня начали слипаться глаза. Не постепенно — вдруг, как будто кто-то засыпал в них песку. Я шёл и моргал, старался смотреть на деревья, найти точку фокуса. Помогало, но ненадолго. Сорок часов без сна — это нормальное явление. Я говорил себе это. Я заметил, что думаю о куске мха на берёзе — сером, лохматом, с рыжими краями — дольше, чем нужно. Мысль прилипала. Это было странно. Я запомнил это ощущение как знак, который стоит держать в уме.

Витька нашёл зимовьё перед самыми сумерками. Старое, почерневшее. Стены держатся, крыша есть, дверного проёма нет — просто дыра, заткнутая еловыми лапами. Внутри нары, старый котелок, несколько берёзовых поленьев у стены.

— Одну ночь, — сказал Витька. — Больше нельзя.

Мы развели маленький огонь для воды. В котелок набили первый снег, слежавшийся в тени. Кипятили, пили горячую воду, ели сухари и вяленое мясо. Гриша достал тряпку, намотанную вокруг живота, соль, кусок сахара, три спички в промасленной бумаге. Ели молча.

— Спим по очереди, — сказал Гриша. — Полтора часа. Витька первый.

Я лёг на нары и закрыл глаза. Последнее, что услышал, — как Витька тихо садится у дверного проёма и слушает темноту снаружи. Потом тишина.

Меня разбудил Гриша.

— Вставай.

Я открыл глаза и увидел рассвет в щели между еловыми лапами. Витька спал, прислонившись к стене, рот приоткрыт, спал крепко.

— Ты дежурил? — спросил я.

— Не спал, — сказал Гриша ровно. — Уходим. Они ближе, чем вчера.

Я растолкал Витьку. Тот проснулся мгновенно, как человек, привыкший просыпаться в опасные моменты. Посмотрел на рассвет, всё понял без слов.

— Прости, — сказал он Грише.

— Иди, — ответил Гриша.

Мы вышли в утренний туман — серый, густой, мёрзлый. Где-то далеко, или уже не так далеко, слышались собаки. Мы не говорили об этом, мы просто шли. Витька оглянулся на меня и сказал тихо, почти без интонации:

— У них Афанасий. Это плохо, Алексей.

Я не знал тогда, кто такой Афанасий. Почему это так плохо, понял только позже. Это был второй день, двенадцать ещё впереди. Про Афанасия Гриша рассказал на третий день в болоте, когда мы стояли по колена в воде и никуда не торопились, потому что торопиться было некуда.

Афанасий — эвенк, следопыт. Работает на лагерную охрану уже лет десять. Знает тайгу так, как городской человек знает свой двор. Только двор этот — несколько тысяч квадратных километров. Гриша видел его один раз в сорок восьмом, когда ещё был по другую сторону. Привели пойманного беглеца, и рядом с конвоем шёл невысокий мужик лет пятидесяти в оленьей куртке. Смотрел себе под ноги, шёл, как будто прогуливался.

— Он не идёт по следу, — сказал Гриша. — Он смотрит на рельеф, на реки, на хребты, на направление ветра. Он думает, куда пойдут трое беглых, если они не идиоты, а потом просто встречает их там.

— Поэтому переправа не помогла, — сказал я.

— Переправа дала нам час, не больше. Он нашёл место выхода на берег, посмотрел на рельеф и пошёл наперерез. Он сейчас не сзади нас, он левее. Пытается отрезать путь к северу.

Это было болото. Не то болото с кочками и клюквой, другое. Мох, который выглядит как твёрдая земля, но уходит под ногой при каждом шаге. Вода тёмная, с запахом серы и гнилой органики. Под водой вязкое дно, которое удерживает сапог. Я шёл и чувствовал, как каждый шаг требует отдельного усилия: вытащить ногу, поставить, вытащить следующую. Поставить. Часа четыре на три километра.

Звуки в болоте особые. Плеск воды под ногами почти ритмичный. Птиц не видно, только голос — далёкий и безразличный. Ветер в тростнике, иногда бульканье из глубины, газ. Я смотрел под ноги. Каждый шаг — отдельная задача. Мох тёмно-зелёный, почти чёрный у воды. Кое-где выступает голый торф, бурый, плотный. Ему можно доверять. Кое-где вода открытой лужей — туда не надо. Витька шёл впереди и всегда знал, куда не надо. Я следовал точно в его шаги.

На третьи сутки без нормального сна у меня начало происходить что-то с вниманием. Не то что я засыпал на ходу — нет. Ноги шли. Просто внимание двигалось само по себе, мысли прилипали к деталям и не отпускали. Запах болота — гнилой, тяжёлый. Я думал о нём отдельно от самого болота, как будто запах существовал сам по себе. На третьи сутки это ещё нормально. Я говорил себе: три дня без нормального сна — внимание плывёт, мысли цепляются не за то. Галлюцинации начинаются позже, точно не сейчас. Я думал об этом и поднял глаза.

На краю болота, где мох переходил в редкие берёзки, стояла женщина спиной ко мне, в тёмном платке, руки вдоль тела, совершенно неподвижно. Я остановился.

— Тоня, — сказал я тихо.

Витька оглянулся, посмотрел на меня, посмотрел туда.

— Чего? — спросил он.

Я смотрел на берёзки. Берёзки. Ни одной женщины. Тонкие стволы, пожелтевшие листья, один ствол с кривым наростом на середине, тёмным, похожим на плечо.

— Ничего, — сказал я. — Пошли.

Витька смотрел на меня ещё секунду, потом повернулся и пошёл. Я отметил про себя: трое суток без нормального сна, берёза с наростом в сером свете — закономерно.

Мы вышли из болота к полудню, ноги мокрые по бедро. Гриша нашёл место, где можно было выжать воду из носков. Остановились на десять минут. Больше нельзя. Собаки то слышались, то пропадали. Несколько раз за день — отдалённый лай с юга или юго-запада. Гриша каждый раз определял направление на слух. Тишина между лаем была хуже самого лая.

Мы пробовали спать в три смены по полтора часа. Меньше двух часов на человека за ночь. Витька говорил: надо хотя бы два часа непрерывно, иначе тело не входит в настоящий сон. Правда. Но два часа мы не могли себе позволить.

Я дежурил во второй смене третьей ночи, сидел у дерева, слушал. Тайга ночью не тихая, там всегда что-то есть. Ветер в кронах, треск ветки под чьей-то лапой. Страх работал сильнее усталости. Потом я дошёл до чего-то, у чего нет точного названия: не спал и не бодрствовал. Пограничное состояние, когда тело отдыхает, но голова не отключается. Мысли текли очень чётко — о квартире в Ленинграде, о том, как скрипит второй снизу шаг на лестнице, о запахе в коридоре. Это было приятно. Это было неправильно, что приятно. В таком состоянии можно пропустить что угодно. Я встал, потопал ногами. Холод помогает.

К вечеру четвёртого дня мы вышли к краю хребта. Гриша наступил на что-то под мхом. Твёрдое, не камень, другой звук. Он пошатнулся, не упал, встал ровно, посмотрел прямо перед собой, молчал, шёл дальше. Это был четвёртый день, впереди подъём.

На пятый день я понял, что значит быть по-настоящему усталым. Не усталым, как после тяжёлой работы. Это была усталость, которая живёт внутри мыслей. Каждая мысль чуть медленнее предыдущей, как будто кто-то прибавляет вязкость воздуху. Между знанием, что надо сделать шаг, и самим шагом теперь появился зазор — небольшой, но он был. Запахи стали острее, цвета тоже. Лиственница на склоне горела медью так ярко, что я несколько секунд просто смотрел на неё.

Подъём на хребет занял полдня. Гриша шёл сзади. Его шаги были не одинаковые. Левая нога ступала нормально, правая чуть тяжелее, с паузой. Шину из двух прутьев и полосы от подола рубахи я сделал ему ночью, когда он всё-таки провалился в тяжёлый час сна. Утром он обнаружил её, посмотрел на меня, ничего не сказал, надел.

На вершине хребта ветер был такой, что выдувал любое тепло за секунду. Мы прошли по гребню и начали спуск. Там затишье, густой ельник прямо от камней. Хороший лес для укрытия — плотный, тёмный. Следы в хвое не видны. Мы нашли ручей, чистый, ледяной. Напились. Вода пахла камнем. Лучший запах за пять дней.

Именно здесь Витька сел на камень и сказал:

— Мне надо вам кое-что сказать.

Я посмотрел на него. Гриша смотрел тоже — не с удивлением, а с выражением человека, который уже подозревал.

— Санька, — сказал Витька. — Александр Мартынов, сосед с третьего барака. Мы земляки, я ему доверял. Три месяца назад мы разговаривали про то, куда бегут люди. Я упомянул скит. Не специально, само вышло. Потом узнал: Санька получил добавку к пайке и новый бушлат. За что, никто не знал. Я заподозрил, но до последнего надеялся, что ошибся.

— Они знают про скит? — спросил Гриша спокойно.

— Маршрут знают, скит — нет. Санька не знал названия, но Афанасий знает эти места, мог догадаться. Значит, к скиту не идём.

Гриша помолчал недолго.

— Геологическая база тридцать девятого года постройки. Я там был. Заброшена с сорок второго. Там была рация. Примерно в том же направлении, чуть северо-западнее.

— Была, — сказал Витька. — Была, может, есть. Если нет, там берег реки. Река выходит к большому посёлку.

Я смотрел на Витьку. Должна была подняться злость — не поднялась. Я слишком устал для злости. Это было страшнее самой злости.

— Я знаю, — сказал я ему. — Не бывает ничего страшного, просто я знаю.

Витька кивнул, встал, поправил мешок.

— Я знаю дорогу к базе, — сказал он. — Пошли.

Ночью пятого дня я дежурил первым. Тайга тёмная, луны не было. Где-то вдали очень далеко — собаки. Потом тишина. Я думал о Тоне. Если доберусь, куда иду? К людям, которых знал, нельзя. Гриша говорил, знает человека в Красноярске. Борисов, улица Декабристов. Я запомнил.

Пока я думал об этом, Гриша заговорил. Он спал. Я был уверен. Но вдруг сказал тихо:

— Светлана, не надо.

Потом я понял. Я уже понял. Потом тишина. Я смотрел на него в темноте. Светлана — кто это? За всё время Гриша не сказал ни слова о жизни до ареста, ни одного личного слова. И вот — во сне. Я думал: этот человек устал больше нас обоих. Идёт на больной ноге, не спит, отдаёт нам больше времени, всё время просчитывает, анализирует, принимает решения и молчит. Просто молчит и идёт. Мы живы наполовину, потому что он есть.

На седьмой день я видел людей, которых не было. Не берёзу с наростом — людей. Двое у костра, метров в ста от тропы. Я остановился, взял Витьку за руку.

— Там кто-то есть.

Витька посмотрел, прищурился.

— Никого там нет.

— Вот же, двое сидят у огня.

Витька смотрел долго.

— Алексей, там нет никого. Две коряги и яма от вывернутого дерева. Видишь яму?

Я смотрел долго. Коряги. Яма. Никакого огня, никаких людей.

— Вижу, — сказал я. — Идём.

Семь суток — граница. За ней начинается что-то другое. Галлюцинации зрительные, устойчивые, детализированные. Двое у костра. Я видел их чётко, не размыто, не мерцающе. Чётко. Мозг искал людей в окружающем и находил их там, где их не было. Это объяснимо. Это не делало происходящее менее неприятным.

Гриша на восьмой день начал отставать сильнее. Каждые тридцать минут нам нужна была пауза. Он опускался, несколько минут сидел, вставал, ничего не говорил. Расстояние между его паузами становилось короче. Я спросил однажды напрямую:

— Гриша, скажи мне, что там с ногой?

— Нога идёт, — ответил он.

Это не ответ. Он посмотрел на меня спокойно, как будто мой вопрос не вызывал ни раздражения, ни желания объясняться.

— Это и есть ответ, — сказал он. — Нога идёт, значит, идём.

На восьмой день в полдень снова услышали собак. Не с юго-запада — с запада. Старшей погони Кузнецов обошёл болото. Гриша выслушал, закрыл глаза.

— Километров шесть-семь, — сказал он. — Они нашли наши следы у хребта. Теперь знают направление.

— Сколько у нас времени, если пешком двое суток?

— Но Афанасий подскажет срезать через долину. Это ближе. До базы тридцать километров.

Мы шли весь восьмой день, не останавливаясь. Короткий привал у ручья — воды попить, и дальше. Тайга была тайгой, небо было небом, но напряжение нарастало, как будто что-то готовится. Люди появились ещё раз в сумерках за деревьями. Группа человек пять параллельным курсом. Я посмотрел на Витьку — тот шёл спокойно. Я смотрел на группу пять секунд, десять. Потом они слились с тенями. Я не знаю, были они там или нет. Скорее всего, нет, но уверен не был. Когда перестаёшь различать, видел ты или галлюцинировал, — это важная точка.

Мы прошли шесть часов, до базы около двадцати километров. Я пил воду и ждал, когда он встанет. Он не вставал. Я опустил фляжку, посмотрел на него. Он сидел прямо, руки на коленях, смотрел в землю, потом поднял голову и посмотрел на меня, потом на Витьку.

— Идите, — сказал он тихо, без интонации.

Но в этом слове было что-то, что не было словом.

— Привал, — сказал я.

— Нет, — сказал Гриша. — Идите. Я вас замедляю. Вы это знаете.

Витька стоял в стороне, смотрел куда-то мимо.

— Слушай меня, — голос у Гриши был ровный. Не слабый — ровный. — База двадцать километров. Азимут на северо-запад по долине, потом вдоль реки. По правому берегу пройдёте три километра и увидите бараки. Один рухнул, второй стоит. У воды лодка под тентом. Смолой зальёте щель. На реке лодка быстрее, чем пешком. И следа нет.

— Гриша, — сказал я.

— Сердце у меня плохое. Это не новость для меня. Я знал до побега. Последние три дня напоминает о себе.

Я стоял и не мог ничего сказать.

— Не жди меня, Алексей. Ты умный человек и знаешь, что это значит.

Витька обернулся, посмотрел на Гришу.

— Ты же знаешь, что они с тобой сделают, когда найдут, — сказал он.

— Знаю, — сказал Гриша.

Тайга стояла вокруг огромная, равнодушная. Ветер качнул ветку над головой.

— В Красноярске есть человек. Николай Серафимович Борисов, улица Декабристов. Запомни, скажи: Григорий передаёт привет сдачи. Он поможет.

Я повторил про себя: Борисов, Декабристов, сдачи.

— Иди, — сказал Гриша.

Я смотрел на него, он смотрел на меня. В его взгляде не было страха, не было жалости, не было прощания — была уверенность. Он принял решение. Взрослый человек, принявший решение. Я сделал шаг, потом ещё один. Потом я шёл, не оглядывался, потому что знал: если оглянусь, то остановлюсь, а останавливаться было нельзя. Витька шёл рядом, мы шли молча. Я обнаружил потом, что плачу. Не сразу обнаружил, а через несколько минут. Слёзы текли. Внутри было тихо. Как бывает тихо в комнате, из которой только что вышел человек, и ты знаешь, что он больше не войдёт.

К вечеру мы вышли к реке. Лёд тонкий, первый. Я ступил осторожно, скользя, держа вес на широкой поверхности. Посередине лёд треснул под Витькой. Я услышал треск, обернулся. Витька уже откатывался назад, в сторону. Лёд провалился там, где он стоял. Дыра чёрная. Витька лежал рядом на льду, плашмя, полз к берегу. Мы вышли — мокрые, трясущиеся. И тут я услышал голоса. Не собаки — люди, мужские голоса, слова неразборчивые. За рекой, с той стороны, откуда пришли, очень близко. Мы не говорили ничего, побежали. Мы бежали, пока ноги несли. Минут пятнадцать настоящего бега, потом перешли на быстрый шаг. Ельник, открытый участок, снова ельник. Я смотрел только под ноги и вперёд. Голоса остались за рекой.

Витька знал расщелину. Гриша как-то упоминал её как укрытие у реки. Мы нашли её к вечеру в склоне холма, поросшего молодым ельником. Полость метра два шириной и три глубиной. Снаружи закрыто стволами, внутри темно и сухо. Мы забились туда и замолчали. Где-то через час в лесу зашевелилось: шаги. Несколько человек, тяжёлые, шли мимо, параллельно холму. Я считал по шагам: четыре человека, может пять. Потом собака. Потом тишина. Они прошли в пятидесяти метрах от нас. Мы сидели долго, потом Витька выдохнул.

— Ушли. Собака ушла, — объяснил он. — Если бы учуяли, потянула бы к нам.

В расщелине мы провели ночь. Не спали, дремали по очереди, в пограничном состоянии. Тело думало, что отдохнуло. Мозг не отдохнул совсем. Именно в расщелине я первый раз поговорил с Гришей. Он сидел рядом с Витькой. Я ловил его боковым зрением. Тёмный силуэт, плечи, голова чуть наклонена.

— Гриша, — сказал я тихо.

Витька повернулся, посмотрел на меня, потом туда, куда я смотрел.

— Ты с кем? — спросил он.

— С Гришей.

Витька молчал несколько секунд.

— Алексей, Гриши нет.

Я смотрел на тёмный силуэт. Потом он растворился — не исчез резко, а просто перестал быть. Стена стала стеной.

— Я знаю, — сказал я.

Витька смотрел на меня ещё некоторое время, потом отвернулся.

Десять суток. Я знал, что Гриша умер или умирает на упавшей ели в пятнадцати километрах отсюда. Я видел его в расщелине. Обе вещи были правдой одновременно. Это не было противоречием, это было просто то, как работает голова после десяти суток.

На следующее утро мы вышли. Двадцать километров до базы, северо-запад по компасу, потом вдоль реки, правый берег. Реку нашли быстро, она шумела издали. Берег правый. Мы пошли вдоль воды. Лес здесь поречный: ольха и ивняк по берегу. Под ногами мягко, мох и листья. Идти легче. Я был за это благодарен.

Витька шёл впереди, как обычно. Я смотрел на его спину. Это была моя точка. Пока его вижу, иду правильно. Иногда он говорил вполголоса сам себе. Слова неразборчивы. Я не спрашивал. Одиннадцатый день у него тоже был. Я повторял в голове как молитву: Борисов, Декабристов, сдачи. Борисов, Декабристов, сдачи.

К полудню одиннадцатого дня мы нашли старика. Он сидел у маленького огня. Котелок на рогатке, почти без дыма. Оленья куртка и чиги. Лет шестидесяти, может больше. Когда мы вышли из-за деревьев, он не испугался. Посмотрел на нас долго, спокойно. Опять на огонь. Мы остановились. Я почти ожидал, что он окажется галлюцинацией.

Старик сказал медленно, с акцентом:

— Вы беглые?

— Да, — сказал Витька.

— Афанасий — мой племянник, — сказал старик. — Хороший следопыт.

Пауза.

— Но я лучше. Я вас нашёл.

Витька чуть напрягся. Я тоже ждал. Старик поднялся медленно, взял котелок, налил в кружку, протянул мне.

— Пейте. Холодно.

Чай с чем-то травяным, тёплый. Горький. Я пил и смотрел на старика.

— Почему вы нам помогаете? — спросил я.

Он не ответил сразу, подбросил в огонь веточку.

— Советская власть у нас оленей забрала, — сказал он. — В сорок первом году. Говорили: для армии, семьсот оленей. Мы жили оленями.

Пауза.

— Они не вернули.

Больше он не объяснял. Он дал нам вяленую рыбу, потом рассказал: Кузнецов повернул на восток. Ложный след — охотничья заимка. У нас день, может два. База двадцать километров. Рации нет, сломана. Но лодка есть под навесом. Дыру в дне залатать смолой. Река несёт быстро. Большой посёлок через два-три дня.

— Там и милиция, — сказал Витька.

Старик посмотрел на него.

— Везде милиция, — сказал он просто. — В тайге всю жизнь не проживёшь.

Он ушёл, когда мы ещё говорили: поднялся, затоптал огонь, взял котомку, не попрощался, просто ушёл. Я спросил Витьку:

— Был старик?

— Был, — сказал тот. — Я тоже ел рыбу.

Хорошо. Рыба была настоящей.

Последние двадцать километров я шёл не совсем как человек. Ноги шли, компас в руке, азимут держу. Просто между мной и тайгой появилось что-то вроде стекла. Деревья были видны чётко, реально, но отдельно от меня, как будто я смотрел на картину тайги очень близко.

Мама шла рядом на двенадцатый день, слева, чуть в отдалении, в платке, в пальто. Шла и молчала. Потом сказала:

— Алёша, ляг, поспи.

— Нельзя, — сказал я.

— Почему нельзя?

— Если лягу, не встану.

Она помолчала.

— Ты уже не совсем живой, сынок.

Это была правда. Я знал, что это галлюцинация. Я знал, что мама умерла в сорок третьем. Голод в блокаде. Я узнал уже после войны. Она не могла идти рядом, но она шла, и я с ней разговаривал. И это не пугало. Просто ещё один факт о мире.

Витька шёл впереди. Я видел его спину. Пока его вижу, иду правильно.

На двенадцатый день под вечер Витька вдруг остановился, поднял руку. Я тоже встал, слушал. Ничего особенного. Ветер, река.

— Выстрел, — сказал он тихо.

Я не слышал.

— Один, далеко. Это не в воздух.

Мы смотрели друг на друга. Я понял, что он имеет в виду.

— Нам это не поможет, — сказал я.

— Я знаю. Идём.

Мы пошли.

Геологическая база появилась на тринадцатый день к обеду. Два барака на берегу, один рухнул, второй стоял. Внутри пустые нары, старый стол, ящики с инструментами. На стене висел листок — пожелтевший геологический журнал. Последняя запись: июнь сорок второго года. Рация стояла в углу, вернее, то, что от неё осталось: корпус, провода, одна лампа, сломана давно. Я посмотрел на неё и почувствовал: ничего. Мозг уже не мог расстроиться. Значит, лодка.

Лодка была под навесом из прогнивших жердей — старая, плоскодонная. Дыра в дне сантиметров десять-пятнадцать, одна, но приличная. Мы собирали смолу с еловых стволов по кусочкам, разожгли маленький огонь, почти без дыма, размягчали смолу в консервной банке из барака. Работали по очереди, когда у другого уже не слушались пальцы. Витька заткнул дыру тряпкой, промазал, проверил. Ждали, пока застынет. Три часа. Пока работали, я почти не думал. Руки делали, голова молчала. Иногда тело умнее головы.

Спустили лодку на воду. Не тонет, дыра держит. Витька взял единственное весло, найденное под навесом. Я сел за шест — длинную жердь, что валялась у берега вместе со старой лодочной мелочью. Мы отплыли. Я сидел на корме и смотрел, как берег уходит назад. Тайга, берёзы, рыжие лиственницы, небо серое, река серая, тихая, несёт почти без усилий. К тому моменту мы ушли от лагеря больше чем на двести километров пешком за тринадцать дней.

Ночью тринадцатого дня мы не останавливались, плыли. Течение несло. Витька изредка подгребал. Тёмная вода, тёмные берега, звёзды в облаках. Я дремал на корме, голова падала, я поднимал. Витька позвал:

— Алексей, да ты держишь шест?

Я посмотрел на руки. Шест был. Держал.

— Держу. Хорошо.

В какой-то момент той ночи Витька сказал тихо:

— Ни к кому. Санька, не надо было.

Долгое молчание.

— Не надо, — повторил он.

У него тоже были свои. Вот тогда я и понял — не умом, а как-то иначе, — что мы держимся именно потому, что держимся вместе. Не потому, что мы сильные. Просто пока один отплывает в себя, второй тут. Видит, называет по имени. Имя — это верёвка. Пока тебя называют по имени, ты ещё здесь.

На рассвете четырнадцатого дня я увидел огни. Сначала решил, что снова. У меня уже были такие. Деревня за поворотом, которая оказывалась берёзовой рощей. Я научился не доверять первому впечатлению. Я смотрел на огни — не мигали, не растворялись. Стояли жёлтые, несколько штук, на левом берегу за деревьями.

— Витька, — сказал я.

— Вижу, — ответил он сразу. — Точно.

Он смотрел несколько секунд.

— Точно, Алексей. Гребём.

Мы гребли. Лодка шла к берегу медленно, поперёк течения. Берег приближался. Огни становились больше. Окна. Из трубы одного дома шёл дым. Я причалил шестом ко дну. Мы вошли в воду у берега. Лодка остановилась. Я встал, нога подогнулась. Я ухватился за борт и выпрямился. Мы вышли на берег.

Я стоял и смотрел на огни посёлка. Дома, заборы, дым. Собака залаяла где-то — настоящая, охотничья. Рядом стожок сена, прикрытый рогожей. Я стоял и ничего не чувствовал. Должна была быть радость. Было только одно: усталость. Огромная, как сама тайга. И тишина внутри такая же, как тогда, когда мы ушли от Гриши.

— Всё? — спросил Витька.

Я посмотрел на него. Он стоял рядом, лицо серое, как у человека, который отдал всё, что было.

— Всё, — сказал я.

Витька кивнул, посмотрел на дома, потом на меня.

— Дальше ты сам, — сказал он тихо.

Я хотел ответить, но он уже пошёл вдоль берега — мимо первых заборов, в сторону темноты, не оглядываясь. Через несколько шагов его уже нельзя было отличить от кустов и теней.

Что было дальше, помню плохо. Дверь дома, женщина с керосиновой лампой. Она вскрикнула. Тепло, запах дерева и еды. Я лёг. Я проспал трое суток. Когда проснулся — белый потолок, запах лекарства, медицинский пункт. Молодая женщина в халате смотрела с опаской. Я спросил про Витьку. Она помолчала.

— Вы были одни, — сказала она. — Когда вас принесли, вы были одни.

Я лежал и смотрел в потолок. За окном была тайга. Я её не видел, но знал, что она там. Она всегда там.

Через три недели я узнал, что случилось с Витькой. Борисов, Николай Серафимович, улица Декабристов. У него ещё оставались люди и способы узнавать такое быстро. Витька добрался до посёлка, прошёл насквозь, дошёл до следующего, туда, где было отделение милиции, и сам вошёл. Сам сдался. Через сутки после того, как меня нашли на берегу. Три года добавки. Вышел в пятьдесят втором. Больше мы не встречались.

Почему он сдался, я не знаю. Думал об этом много. Может, решил, что уже незачем бежать. Может, устал — не телом, а по-другому. Человек сам решает такие вещи.

Четырнадцать дней без нормального сна, потом трое суток забытья. Когда выспался по-настоящему, первым, что я почувствовал, была не радость. Это было странное, незнакомое ощущение. Мир снова стал твёрдым. Как будто у каждой вещи до этого было два варианта: настоящая она или нет. И вот стало одной. Вот это дерево за окном. Просто дерево. Никаких других версий.

Я не знаю, как долго человек может продержаться без сна. Медицина, наверное, знает. Я знаю только своё. Двенадцатый день — ты ещё человек, но уже другой. Четырнадцатый — что-то нашивается поверх тебя, и потом трудно сказать, что под ним осталось.

Гриша Пастухов, бывший майор, принял решение сам. Это важно — что сам. Витька Сазонов вёл нас двести километров через тайгу, потом зашёл в милицию и сдался. Я не знаю, что это значит. Может, ничего. Может, всё. Некоторые вещи после четырнадцати дней без сна перестают иметь смысл. Некоторые — наоборот.
#Рассказы,историиимногоедругое
источник