**ОНА РОЖАЛА В СЕЛЬСКОМ МЕДПУНКТЕ НА 28-Й НЕДЕЛЕ.

А КОГДА РЕБЁНОК ПОЯВИЛСЯ НА СВЕТ, ФЕЛЬДШЕР ВДРУГ ЗАМЕРЛА...**
Я услышала вой нашей старой поселковой скорой-«буханки» ещё с улицы.
Резкий, надрывный, захлебывающийся в ночной деревенской тишине.
У нас в селе этот звук всегда режет по сердцу — после него точно знаешь, что в чей-то дом пришла беда и сейчас будет очень тяжело.
Наша фельдшерица, Нина Игнатьевна, выбежала на крыльцо ФАПа.
Я поспешила за ней.
Меня выдернули из дома десять минут назад звонком: «Вера Павловна, бегите в медпункт, ваша бывшая ученица рожает! До города не дотянули, пришлось скорую обратно в село разворачивать. Она от страха кричит и только вас зовет!»
Водитель резко затормозил, распахнул задние двери.
На носилках — женщина. Наташа.
Моя девочка, я же ее за первой партой помню.
Лицо белое как мел, волосы прилипли ко лбу, всё искажено жуткой болью.
— Двадцать восьмая неделя, — быстро, на ходу говорил водитель, помогая Нине затащить тяжелую каталку в коридор. — Повезли было в район, да куда там — дорогу после дождей размыло, растрясло на ямах, она прямо в машине рожать начала. Я по тормозам и обратно к нам!
Я знала ее историю, в деревне же ничего не утаишь.
Наташе тридцать один.
Вторая долгожданная беременность, первая закончилась выкидышем на раннем сроке.
Эту она берегла как хрустальную вазу.
Лежала на сохранении в городе дважды.
Анализы были хорошие, городское УЗИ показывало, что ребёночек развивается нормально, но маленький.
Двадцать восемь недель — это рано.
Страшно рано.
— В процедурную ее, быстро! Пеленки грей! — скомандовала Нина санитарке, а потом обернулась ко мне и сунула в руки накрахмаленный белый халат. — Надевай, Вера, руки с мылом мой до локтей и стой с ней! Она никого не слышит!
Мы вкатили каталку по линолеуму, санитарка с Ниной тут же перехватили Наташу под мышки и перетащили на гинекологическое кресло под яркие белые лампы.
Наташа вцепилась в поручни кресла так, что костяшки пальцев побелели.
Дышала рывками, со свистом.
И вдруг между схватками открыла глаза — и посмотрела прямо на меня.
— Вера Павловна... Он выживет? — прошептала она сухими, потрескавшимися губами. — Скажите честно. Вы же мне в школе никогда не врали.
У меня внутри всё оборвалось.
Я не ответила сразу.
Не могла соврать.
Не имела права, глядя в эти отчаянные глаза.
— Нина сделает всё, что в человеческих силах, девочка моя, — сказала я тихо, встав у ее изголовья и вымытыми руками погладив ее по мокрым волосам.
Она всё поняла.
Закрыла глаза.
Губы задрожали мелкой дрожью.
Нина быстро ее осмотрела, и лицо у нашей старой, опытной фельдшерицы потемнело.
Раскрытие уже семь сантиметров.
Схватки лупят каждые две минуты.
Нина щелкнула кнопкой на карманном допплере и прижала датчик к Наташиному животу.
На весь кабинет раздался частый, захлебывающийся стук.
Сердцебиение у плода учащенное, бьётся как у загнанного воробья, сильный стресс.
Двадцать восемь недель.
Девятьсот граммов, может чуть больше.
Лёгкие ещё не созрели.
Дыхательная система не готова.
В нашем сельском медпункте нет инкубаторов, реанимационных столов и ИВЛ.
Даже если родится живым — шансов почти нет.
Я знала это.
Нина это знала.
И Наташа тоже.
Но процесс уже шёл.
Остановить природу было невозможно.
Нина крикнула санитарке: «Звони в городскую санавиацию! Пусть немедленно гонят детскую реанимацию с кювезом!»
А сама начала лихорадочно готовить инструменты.
Городская машина, дай Бог, приедет через час.
А то и через полтора.
Я стояла рядом с Наташей.
Она лежала, уставившись в облупленный потолок нашей больнички.
Слёзы безостановочно текли по вискам, заливаясь в уши.
— Наташенька, — я крепко взяла ее ледяную руку в свои. — Сейчас будем рожать. Слушай Нину. Слушай меня. Делай, что тебе говорят. Хорошо?
Она кивнула.
Медленно.
Безнадёжно.
— Муж знает? — спросила я.
— На вахте. На северах, — всхлипнула она. — Пока до вертолета, пока до большой земли... Только к завтрашней ночи доберется.
— Маме звонили?
— Она в соседней области. Тоже не успеет.
Она одна.
Совсем одна.
Только я да наша сельская медицина.
Схватки усиливались.
Наташа сжимала мою руку так крепко, что у меня немели пальцы.
— Вера Павловна, я всё делала правильно, — прошептала она срываясь. — Таблетки пила, тяжелого не поднимала... А теперь я его убиваю. Из-за меня.
— Нет, — сказала я строго, тем самым учительским тоном, который не терпит никаких возражений. — Не из-за тебя. Это не твоя вина. Ты не могла это остановить.
— Могла! Я должна была...
— Ты ничего не должна была! Это случилось. Не потому, что ты плохая мать или что-то сделала не так. Просто в жизни так иногда случается. Глупая, слепая случайность.
Она смотрела на меня.
В глазах стояла невыносимая, первобытная боль.
— Но он же умрёт. Правда? Скажите правду.
Я замолчала на секунду.
Я не медик, я просто старая женщина, повидавшая жизнь.
Но она просила правды.
— Скорее всего, да, родная. Он слишком маленький. Лёгкие не готовы. У нас тут нет нужных инкубаторов, а городские могут не успеть. Шансов очень мало.
Я сказала это вслух.
И знала, что тяжесть этих страшных слов останется с ней навсегда.
Наташа закрыла лицо свободной рукой.
Плечи затряслись в глухом рыдании.
Я стояла рядом.
Не говорила больше ничего.
Потому что слов не было.
Никаких правильных слов в русском языке не существует для такого страшного момента.
Прошло ещё полчаса.
Раскрытие полное.
— Наташа, сейчас нужно тужиться. Ты готова? — крикнула Нина.
Она вытерла лицо краешком казенной простыни.
Кивнула.
— Готова.
Начались потуги.
Наташа тужилась молча.
Без крика.
Без стона.
По-крестьянски, до скрежета сцепив зубы, упираясь ногами в подножки кресла.
Только слёзы текли непрерывно.
Нина приняла крошечную головку.
Размером меньше яблока.
— Ещё раз. Хорошо. Давай, девочка!
Ещё потуга.
Головка вышла.
Плечики.
Крошечное тельце.
Ребёнок выскользнул на руки нашей фельдшерицы — мокрый, тёмно-красный, размером буквально с мою ладонь.
Девочка.
Девятьсот граммов.
Может, даже меньше.
Она дышала.
Слабо.
Поверхностно.
Крошечная, прозрачная грудная клетка поднималась неровно, рывками.
Тонкая кожа отдавала синевой.
Нина Игнатьевна мгновенно перерезала пуповину.
Подхватила этот невесомый комочек и перенесла на пеленальный стол, под жаркую кварцевую лампу, которую санитарка уже обложила теплыми грелками.
У нас нет неонатолога.
Нина всё делала сама, на голом опыте: накинула на крошечное личико самую маленькую реанимационную маску, пустила кислород из старого баллона и начала двумя пальцами качать детский мешок Амбу, искусственно раздувая слипшиеся легкие.
Наташа приподнялась на локтях, тяжело дыша:
— Она дышит? Вера Павловна, она жива?!
— Пока да, — сказала я тихо, боясь сглазить.
— Дайте мне её! Пожалуйста. Дайте мне подержать!
Я посмотрела на Нину.
Та, не отрываясь от ребенка, коротко, жестко покачала головой.
Не сейчас.
Счёт шел на секунды.
— Наташенька, сейчас Нина Игнатьевна дышит за нее масочкой. Нужно подождать городскую реанимацию.
— Но она же жива! Я хочу её видеть!
Голос матери сорвался на жуткий крик, от которого зазвенели стекла в старых деревянных окнах.
Нина работала отчаянно и быстро.
Но я видела её лицо.
Видела, как она тяжело переглянулась с бледной санитаркой.
Я слишком давно живу на свете и слишком хорошо знала, что значит этот короткий, обреченный взгляд старого сельского медика.
Прошло пять минут.
Я стояла у изголовья кресла, между мечущейся Наташей и столом, где лежала её крошечная дочь.
Слышала тихое шипение кислородного баллона и ритмичные щелчки дыхательного мешка.
Видела резкие движения фельдшерицы.
Чувствовала, как Наташа ломает мне руку своей ледяной хваткой.
И понимала: через несколько секунд я увижу, что будет дальше.
А она — нет.
Иногда это самая страшная часть моей долгой жизни — понимать всё раньше других.
И вдруг Нина замерла.
Всего на мгновение.
Но я увидела, как изменилось её лицо.
**Девочка перестала делать самостоятельные вдохи.**
— Ниночка... — прошептала я.
Фельдшерица не ответила.
Продолжала помогать ребёнку дышать.
А Наташа вдруг перестала плакать.
**— Что там? — спросила она.**
Никто не ответил.
**— Вера Павловна... Почему вы молчите?**............…..................ПРОДОЛЖЕНИЕ - ЗДЕСЬ >
Уважаемые читатели! Нажав на слово «здесь» вы попадете на продолжение рассказа! Всем приятного чтения