Свернуть поиск
Правая колонка
Забирала нас соседка, на такси за свои деньги
Гвоздики Николай так и не выпустил из рук. Стоял в вестибюле роддома, держал их головками вниз и смотрел в окно, за которым мело.
— Я её домой не повезу.
— В смысле — не повезёшь? — не поняла Люся. — Такси на двенадцать заказано.
— Ты видела вообще, что у неё на лице?
— Видела. Второй день вижу. Гемангиома это. Врач сказал, бывает, со временем может побледнеть.
— «Может побледнеть», — передразнил он. — А может и не побледнеть. Люсь, ну ты пойми правильно. У меня мужики в гараже, у меня люди. Мне что, каждому объяснять?
— Тебе объяснять не придётся, — сказала Люся. — Ты же не повезёшь.
Он и не повёз. Забирала их соседка с третьего этажа, Валентина Петровна, — на такси, за свои. Приехала в пальто с каракулевым воротником, с пакетом мандаринов, первым делом развернула одеяльце.
— Ой, девка-то справная. Щёки, глаза. А пятно — так это ж не на лбу написано, кто ты есть.
— Оно как раз почти на лбу, Валь.
— Ну и что. Главное, не в голове.
Развелись они через полгода. Алименты Николай платил лет до восьми, потом перестал, и искать его Люся не стала.
Пятно занимало половину левой щеки и заползало на висок. Тёмно-вишнёвое, будто плеснули компотом и не вытерли. В поликлинике разводили руками и советовали наблюдать. В девяносто восьмом нашёлся врач, который сказал: есть импортный лазер, есть шанс убрать процентов на семьдесят, только это платно и не один раз.
— И сколько? — спросила Люся.
Врач назвал сумму. Люся посчитала в уме свою зарплату библиотекаря, помножила, разделила, вышло — никогда.
— Мам, а если я не буду обедать в школе? — предложила Нина.
— Ты будешь обедать в школе, — сказала мать так, что вопрос закрылся навсегда.
Двор был кузьминский, обычный: пятиэтажки, тополя, вечно перекопанная песочница.
— Клякса идёт!
— Не Клякса, а Далматин!
— Соколова, а ты моешься или тебя мама стирает?
Нина сначала ревела, потом перестала: заметила, что от слёз пятно наливается и становится ещё заметнее. К восьми годам научилась ходить по двору так, чтобы левая щека была со стороны стены. К десяти — научилась отвечать:
— Меня стирают. Вместе с твоей курткой. Поэтому она у тебя такая.
Родня со стороны отца объявилась один раз. Бабушка Тамара приехала посмотреть на внучку, посидела на кухне, попила чаю и вынесла заключение:
— Не наша порода. У нас в роду таких не было.
— В вашем роду и мужиков не было, — ответила Люся. — Одни гаражи.
Больше бабушка Тамара не приезжала.
В школе было хуже, чем во дворе, потому что в школе всё происходило по расписанию и при свидетелях. Особенно фотографирование.
— Соколова, встань в последний ряд, — говорила Раиса Андреевна. — И с краю. С правого краю, я сказала.
Фотограф добавлял:
— Девочка, повернись-ка другой стороной. Ага, и голову чуть-чуть. Во, замри.
На фотографии девятого «Б» Нина стоит вполоборота, как будто отвернулась по своим причинам. Фотография до сих пор лежит в коробке из-под обуви, вместе с грамотой за районную олимпиаду по литературе.
— Нин, ты не обижайся, — сказала ей как-то одноклассница Света, самая, между прочим, добрая. — Просто тебе с внешностью не повезло, значит, надо на характере выезжать.
— Я и выезжаю, — сказала Нина. — Уже почти выехала.
Валентина Петровна Лужина жила в тридцать седьмой всю Нинину жизнь. Всю жизнь и проработала в ателье при Доме быта на Волгоградке, а когда ателье закрыли — шила дома. Женщина была громкая, руки в мелких точках от иголок, и разговаривала со всеми одинаково: что с ребёнком, что с директором.
Однажды Нина, лет семи, сидела на лавке у подъезда и ревела, потому что мальчишки закинули на козырёк её резинку для прыгалок. Валентина Петровна вышла с мусорным ведром, посмотрела, поставила ведро.
— Так. Ревёшь чего?
— Резинку закинули.
— Резинка — ерунда, у меня их три метра. А ревёшь чего на самом деле?
Нина шмыгнула носом:
— Они говорят, меня никто замуж не возьмёт.
— Пошли ко мне. Покажу кое-что.
Кое-что стояло на кухне у окна и называлось «Чайка». Валентина Петровна усадила Нину, положила ей руки на маховик и заставила прострочить линию по лоскуту ситца.
— Криво, — расстроилась Нина.
— Криво, — согласилась Валентина Петровна. — Первый раз всегда криво. Ты на руки свои посмотри. Пальцы длинные, кисть узкая, ноготь крепкий. Это, Нинка, портновские руки, я такие за версту вижу. И запоминай, один раз скажу: на лицо человеку смотрят три секунды. Ну пять. А на работу твою потом смотрят всю жизнь.
С того дня Нина ходила в тридцать седьмую как на работу. В девять сшила первый фартук. В двенадцать перешила материно старое платье под себя, и мать ахнула. В пятнадцать половина девятого «Б» ходила в юбках, которые «Соколова строчит за двести рублей и коробку конфет».
— Ты у меня учиться будешь, — говорила Люся. — В институт пойдёшь. У тебя голова.
— Мам, я и так учусь.
— Ты шьёшь.
— Это одно и то же, просто у тебя ассоциации плохие.
В институт Нина не пошла. Точнее, документы на филфак сдала, вернулась домой довольная — а мать лежала на полу в коридоре. Инсульт. Нине было семнадцать.
Дальше — шестнадцать лет.
Подъём в шесть, потому что надо перевернуть. Пелёнки, памперсы, «мам, я тебя приподниму, ты за шею держись». Пролежни, с которыми она воевала, как с врагом народа. Две капельницы в неделю, медсестра Оля за наличные, очередь в поликлинике за рецептом, где обязательно находился кто-нибудь бодрый:
— Девушка, вы по записи? Тут вообще-то люди стоят!...
👉ЧИТАТЬ ПРОДОЛЖЕНИЕ

Присоединяйтесь — мы покажем вам много интересного
Присоединяйтесь к ОК, чтобы подписаться на группу и комментировать публикации.
Нет комментариев