КУКУШКИ.

ГЛАВА 139
Солнце медленно пряталось за кромкой леса, посылая Кокушкам свои последние лучи и кузница Якова понемногу остывала: угли в горне тускнели, а воздух, ещё днем будто плотный от жара, становился зябким и холодным. Яков как раз доводил лезвие ножа Ивана Никаноровича до ума, ведя с ним пустые разговоры о погоде, к вчерашнему они не возвращались, словно оттягивая момент, когда этот разговор о старосте начнется вновь. Никифор, стоя у верстака, по поручению отца перебирал гвозди, раскладывая их по размерам и кучкам, такая монотонная работа утомляла, но слушать разглагольствования Ивана Никаноровича было ещё хуже. Вдруг дверь в кузню распахнулась так резко, что задрожали подвешенные на стене косы. На пороге стоял тот, которого никто не желал здесь видеть –сельский староста Тимолай Викулов. За ним, чуть поодаль, топтались двое мужиков из ближних дворов - не то свидетели, не то его защитники, не то просто любопытные, которым до всего есть дело.
-А ну, прекращай работу! - рявкнул Тимолай, обводя кузницу сердитым взглядом, словно выискивая, к чему бы прицепиться. – Закрывай свою богадельню, больше кузня работать не будет! – рыкнул он на Якова. -Не положено тебе самовольничать!
Яков даже не вздрогнул, нарочито медленно провел бруском по лезвию, не поднимая глаз на незваных гостей, прислушался к звуку бруска, и лишь потом выпрямился, держа в руках нож и посмотрел на вошедших.
-Ты, Тимолай Тимофеевич, помещением часом не ошибся? –спокойно сказал он гостю, -с каких это пор в нашей деревне запрещено заниматься ремеслом? Я, между прочим, каждый месяц в мирскую казну кладу, сколько положено. И сверх того, кому надо, помогаю: кому плуг поправить, кому косу наточить, а кому и просто советом и денег за то с людей не беру, так отчего же я, вдруг, должон кузню свою закрыть, а? Что скажете, мужики - обратился он к тем, что пришли с Тимолаем, -разве я не прав? Те вроде и начали согласно кивать на его вопрос, но под грозным взглядом старосты осеклись и понуро опустили головы, чтобы не смотреть кузнеца. Тимолай сделал шаг вперёд и встал прямо перед Яковом, уперев кулаки в бока - так, что рубаха под новым зипуном на груди натянулась, грозясь лопнуть.
- Ты, Яков Федорович, не крути да не рядись словами! -рявкнул он, голос его раскатился по кузнице, как гром среди ясного неба. - Дело не в том, что ты там в общую казну кладёшь или кому косу правишь. Дело в порядке! В деревне порядок должен быть, а ты его нарушаешь. Вчера опять Павло твой мальчишка у колодца драку затеял, а сегодня ночью вон у Морошкиных поленницу разобрал да на другое место сложил ради забавы!
-Да когда успел? –деланно улыбнулся Яков, делая знак возмущенному словами старосты сыну не вмешиваться, -ежели он всю ночь подле меня на полатях сопел? Разве что сквозь стены просочился, тайком, да только не слыхал я о таком никогда. А ты, Лаврентий, что молчишь? –обратился он к одному из тех, что пришли со старостой, -и где ты сына моего видал, расскажи-ка мне в подробностях, дорогой. Тот в ответ, что –то промямлил, но и без этого было понятно, что сказать ему особо нечего и история эта придумана только что, чтобы досадить кузнецу.
- Без кузнеца деревня – что мужик без руки: и пахать нечем, и инструмент чинить негде, -вмешался в разговор молчавший до сих пор Иван Никифорович, -да только закрыть кузню не дело и решать это должен сельский сход. Ты скажи толком: что за приказ такой - кузню закрыть? Кто решил? Тимолай дёрнул плечом, будто отмахнулся от слов Ивана, как от назойливой мухи. Он обернулся на мужиков, стоявших у двери, будто искал в их лицах поддержку, но те только переминались с ноги на ногу, избегая встречаться с ним взглядом.
-Я решил, -признался он, -я –староста мне и решать! –решительно добавил он.
-А это мы ещё поглядим, -ответил ему Иван Никанорович, -созывай сход не то, пущай люди решат нужна им кузня али нет, или пусть в Шороховское мотаются да там втридорога всё делают! А у тебя правов никаких нет, за людей решать! –выкрикнул он. Тимолай постоял, покачиваясь, думая о чем-то, потом развернулся и молча вышел из кузни, за ним трусливо потянулись и его прихвостни, не забыв попрощаться с присутствующими, староста старостой, а с кузнецом ссориться нужды нет, этак и вовсе на бобах останешься, когда в Шороховское в кузню ездить станешь.
-Больше не сунется, - радостно сказал Иван Никифорович, после того, как дверь за ними захлопнулась, но Яков промолчал в ответ, понимая, что это ещё не конец.
Ноябрь накрыл Урал плотным, колючим холодом. Природа словно съёжилась под тяжестью низких свинцовых туч, и даже горы вокруг казались в этом сером свете ещё более угрюмыми и мрачными. Снег лёг не сразу: сперва моросил мелкий ледяной дождь, оседавший на траве, кустах и деревьях, который потом схватился тонкой коркой льда. И лишь к середине недели выпал настоящий снег -густой, тяжёлый, он укрыл всё вокруг ровным, но неровным из-за ветра покровом. Ветер на Урале был был особенный - не просто ветер как в Кронштадте, а будто продувающий насквозь, выжимающий тепло из любой щели, из любой складки одежды. Он гудел между соснами, швырял снежную крупу в лица путешественников и заставлял плотнее кутаться в тулупы и шали. Путь стал ещё тяжелее, хотя им удалось сменить телеги на сани в одной из деревень с существенной для их кошеля доплатой. Лица людей оширшевели от постоянно дующего ветра и мороза, который пришел вслед за снегом. Путешествие их замедлилось, и они были вынуждены по несколько дней находиться в одном месте, пережидая метели и снегопады. По воробьиному шажочку, но двигались они к своей конечной цели и с благодарностью вознесли молитву, когда увидели впереди крыши Екатеринбурга. Его улицы в это время года были достаточно оживлёнными, несмотря на погоду. По тракту тянулись обозы с железом, чугунными отливками, мешками зерна и соли; на перекрёстках стояли ямщики, покрикивая на лошадей, поправляя упряжь, споря с приказчиками. Тут же сновали мелкие торговцы, предлагая горячие пироги с капустой и вяленой рыбой, грецкие орехи и леденцы; их лотки стояли рядом с лавками, где в витринах тускло поблёскивали медные самовары, топоры, пилы и гвозди - всё, что производили уральские заводы. В центре города, возле заводских зданий и контор, воздух пах дымом, углём и горячим металлом - запах, который разом въедался в одежду и волосы. Чуть дальше, в купеческих кварталах, пахло иначе: смолой, дегтем, свежим деревом и пряностями. Дома здесь стояли плотнее, заборы выше, ворота массивнее; над крышами поднимались тонкие струйки дыма из труб - в домах топили печи, стараясь удержать хоть немного тепла. На площадях было шумно. Крестьяне из окрестных деревень торговали дровами, сеном, тушками зайцев и рябчиков, глиняной посудой и валенками. Купцы громко зазывали к себе, обещая «товар честный, заводской, не перекупленный». В стороне от торга стояли извозчики с санями - широкие полозья уже привычно скользили по укатанному снегу, а лошади, покрытые попонами, терпеливо ждали седоков, изредка встряхивая гривами и выпуская густые клубы пара из ноздрей. Церковные колокола звонили редко, но гулко - их звук не плыл по воздуху, а будто ударялся о каменные стены и возвращался обратно, смешиваясь с криками торговцев, ржанием лошадей и скрипом полозьев. Сашко первым вышел из саней, вдохнул этот колючий воздух и тут же зажмурился от ветра. Всё до боли было знакомым и снег, и мороз и звуки вокруг. Собаки, привыкшие в дороге ехать в повозке, тут же принялись обнюхивать сугробы, лая на проходивших мимо людей. Кузьма Егорович, хмурясь, оглядывался вокруг, не зная, что это было лишь начало зимы и всё ещё впереди. Агафья ворчала, требуя побыстрее найти постоялый двор, а Лида и Настя, стояли рядышком, прижавшись друг к другу, и с любопытством разглядывали всё вокруг: и высокие дома, и яркие вывески, и девиц в ярких, расписных платках. Они тихо перешёптывались, споря меж собой, стараясь, чтобы Марфа их не услышала. Она осталась у саней, держась за оглоблю, чтобы не закружилась голова чувствовала, как холод пробирается под тулуп, и старалась дышать ровно, чтобы унять лёгкую тошноту, которая с недавних пор никак не могла её покинуть.
Они остановились на постоялом дворе близ Гостиного двора - место шумное, но добротное: с тёплыми сенниками, горячей едой и хозяйкой, которая знала толк в том, как отогреть продрогших путников. Двор был обнесён высоким забором, ворота - массивные, на кованых петлях, а над ними висела потемневшая от копоти вывеска с изображением самовара и подковы. Внутри двора пахло сеном, конским потом, дымом и горячим хлебом; в конюшне фыркали лошади, пофыркивали, переступали с ноги на ногу, а собаки, едва оказавшись в тепле, тут же свернулись клубочками у печки в людской. В самой избе было тесно, но уютно: вдоль стен тянулись лавки, в углу стояла большая печь, от которой шло ровное, почти обжигающее тепло, а на полатях тут устроились Лида и Настя чтобы сверху видеть, что происходит в комнате. Кузьма Егорович сразу принялся обсуждать с хозяином цены в городе, Агафья хлопотала у печи, Лука и Сашко ушли на рынок - надо было докупить кое-что к дороге, да и просто осмотреться: узнать, где тут можно починить сани, где продают тёплые рукавицы и валенки, а заодно послушать новости. Марфа же без сил сидела на лавке, прислонившись затылком к стене и дремала словно из неё разом выжали все соки. Лиду и Настю ненадолго хватило на полатях, и они принялись дергать сестру за рукав, прося от неё сущую ерунду, то показать, как завязать платок, как носили их на Урале, то спросить, правда ли, что в Екатеринбурге делают такие самовары, что в них можно сварить щи на всю деревню. Увидев состояние девушки Агафья выгнала несносных девчонок проветриться на улицу, а ей принесла кружку теплого молока с медом.
- Пей, - строго сказала она, но голос у неё был мягкий, почти ласковый. -Ты нынче бледная, как полотно. И с утра-то ничего толком не ела.
-Ничего не хочу, тётушка, мутит меня со страшной силой, ничего в рот не лезет, -пожаловалась Марфа. принимая из её рук кружку, -одного хочу, спать, и чтобы больше никуда не ехать, -простонала она, нюхая молоко и с гримасой оставляя кружку в сторону.
-Э, девонька. Неужто ты понесла? –Агафья всплеснула руками, ударив себя по коленям –как есть понесла! Марфа хотела отмахнуться - мол, просто устала с дороги, не говори ерунды. - но Агафья не отступила.
-Так и есть, - тихо проговорила она, подсаживаясь к девушке ближе. - Я ведь не первый год на свете живу, сама сына носила и знаю, как женщина в первые месяцы ходит: вроде всё как всегда, а ты будто сквозь туман на всё смотришь. Да и от еды тебя воротит - помнишь, утром ты от каши отмахнулась, а раньше ты её с маслом любила. И глаза у тебя теперь такие… будто ты всё время прислушиваешься к себе.
- Ты думаешь… - прошептала Марфа, не решаясь договорить.
- Я не думаю, девонька, я знаю, дитя ты под сердцем носишь, -ответила ей Агафья. И тут Марфа не выдержала: слёзы сами покатились по щекам, но это были не горькие слёзы, а такие, после которых становится легче дышать и даже жить. Она уткнулась лбом в тёткино плечо, а Агафья обняла её, погладила по спине, как маленькую, и тихо зашептала:
- Всё будет хорошо, ты молодая, крепкая, дай бог выносишь, а там и до Кокушек доберемся и жизнь наладится. А что дорога? Дорога она и есть дорога, только теперь мы тебя беречь будем пуще прежнего, особливо Сашко, я так думаю. Ты же ему расскажешь? Марфа тут же немного успокоилась, вытерла слёзы краем платка и тихо сказала:
-Как же не сказать, что же я ехидна какая? Как с рынка вернется, так и поговорю с ним, а пока об том никому не говори! –предупредила она тетку, -успеется!
Сашко вернулся уже в сумерках. Ветер к этому времени совсем озверел -он швырял снег в лицо, забирался под тулуп, заставлял плотнее кутаться и опускать голову. Но когда он вошёл в избу, стряхивая с плеч снежную крупу, и увидел Марфу непривычно тихую, сидящую у печи, с покрасневшими от слёз, он сразу понял, что-то случилось. Он кивнул ей головой, приободряя и принялся с лукой заносить в комнату припасы, что остались в санях после их возвращения с рынка. После он снял тулуп, подошел к печи чтобы погреть замёрзшие руки о её бок и оглядываясь по сторонам. Все были при деле, Агафья с девчонками накрывали на стол, Кузьма Егорович рассматривал купленное, а Лука уже сидел на скамье в ожидании еды.
-Что стряслось? - тихо спросил он жену, подсаживаясь к ней и беря её руку в свою, -с отцом поссорилась или сестры довели? Марфа глубоко вздохнула, будто собиралась с силами перед прыжком в холодную воду, и вдруг громко выпалила одним духом:
-Я… я дитя жду.
На мгновение в избе стало так тихо, что было слышно, как потрескивают дрова в печи и как охнули от удивления одновременно Лида и Настя. Кузьма Егорович, развязывающий мешок с припасами распрямился, а Лука широко улыбнулся, словно услышать добрую весть, одна Агафья продолжила накрывать на стол, спеша всех накормить. Сашко же замер, не выпуская её руки, а потом медленно, будто боясь спугнуть это слово, переспросил:
-Дитя? Нашего?
-Болван, -хмыкнул у окна Лука, -ясень пень вашего, не чужого же!
- Нашего, - тихо подтвердила Марфа, опустив глаза, боясь реакции мужа. Сашко вдруг резко встал, сделал два шага по избе, потом снова сел, притянул Марфу к себе и крепко обнял, так крепко, что у неё на миг перехватило дыхание.
- Я рад, -пробормотал он, уткнувшись ей в волосы. - Просто… я не ждал. Не думал, что вот так, посреди дороги, среди всех этих тревог… Но ты не бойся, уже немного до Кокушек осталось, а хочешь здесь останемся? –предложил он, -работу найдем, жильё подыщем, а как дитя родится снова в путь двинемся? Марфа покачала головой.
- Не надо здесь оставаться, -тихо сказала она, утыкаясь носом в грубую ткань его рубахи. - Едем дальше, до Кокушек, там твой дом, там всё твоё… Да и матушка с батюшкой твои там ждут, а тут мы чужие. Она прижалась к его плечу, чувствуя, что она не одна и Сашко с ней рядом.
-Вот и славно, что всё разрешилось –сказала улыбаясь Агафья, -прошу всех к столу!
Продолжение следует...