Кукушки.

Глава 138
Чем дальше они продвигались в сторону Кокушек, тем больше менялась местность вокруг них. Погода баловавшая их весь сентябрь и октябрь зарядила дождями со снегом, небо всё чаще затягивалось серой пеленой. Леса стояли вокруг плотной, мрачной стеной, а дорога превратилась в вязкое месиво: колёса телег то и дело проваливались в колею, лошади фыркали и упирались, а Лука, ехавший впереди с Кузьмой Егоровичем только вздыхал да поправлял вожжи. Настя больше не жаловалась, сказывалась усталость и лишь посильнее прижималась к сестре стараясь согреться. Чтобы облегчить груз для выбивавшихся из сил лошадей Марфа шла пешком, по обочине, выбирая места где было посуше. Сашко время от времени спрыгивал, чтобы подтолкнуть колесо или проверить упряжь, и каждый раз, возвращаясь обратно в телегу, коротко кидал Марфе:
-Садись, чай ноги не казенные.
-Ничего, зато так лошади легче -упрямо отвечала она, хотя подол сарафана уже потемнел от грязи и стал тяжелым, а мокрые, растрепанные волосы так и липли к лицу. Марфа злилась, вчера они впервые вроде как поссорились с мужем и все его сегодняшние попытки начать им разговор она принимала в штыки. А началось всё с пустяка, с куска хлеба, на стоянке, который Сашко протянул первой Насте, а не ей. Казалось бы, на что здесь обижаться, ведь сестра младше её по возрасту, совсем дитя, а гляди ж сердце охолонуло и руки враз стали мокрыми от злости. Сестры весь день ехали себе в телеге, тогда как взрослые по переменке с них сходили, чтобы дать отдых лошадям и своими ногам. Вот уже несколько дней с неба сыпалась снежная крупа, делавшая их путешествие совсем невыносимым и Марфа, уставшая от дороги, вот так отреагировала на поступок мужа. Ничего не сказав ему, молча легла рядом с ним на пол в избе куда напросились они на ночлег, так же молча встала утром и за день не сказала ему ни единого доброго слова. Гадая что могло так обидеть жену Сашко и сам стал злым и беспрестанно рявкал на измученных лошадей.
-Ночевать придется в лесу, -крикнул ему Лука ехавший впереди и показывающий кнутом на большую, серую тучу, которая ждала их впереди, -до темноты доехать до деревни не успеем, лошади устали, -добавил он и Кузьма Егорович, ехавший рядом с ним согласно кивнул. Они спешились, выбрав для остановки небольшую поляну среди пушистых елей и мужчины принялись рубить их ветви, чтобы сделать шалаш для сна. Над телегами натянули полотнище, которое приобрели ещё в Нижнем Новгороде, поверх него плотно уложили еловые ветви, их же бросили и под ноги, соорудив что-то наподобие лежанок. У входа запалили костер, напилили сухостоя, чтобы хватило на ночь, и Агафья принялась спешно кошеварить, чтобы успеть до темноты приготовить еду. Действовали спешно, но расторопно и когда очередная крупа обвалилась с неба, все они уже были в шалаше и потягивали травяной напиток, заваренный Агафьей. Тепла особого в шалаше не было, но ветер сюда не проникал и было сухо, а горячая еда разморила и потянула на сон. Легли рядышком, чтобы согревать друг друга телами, взяли с собой и собак, но всё обиженная Марфа легла меж сестер, вызвав удивленные взгляды у остальных. Сашко ничего не сказал, молча лег с краю, чтобы ночью подкидывать в костер дрова. Утром Марфа проснулась первой, ещё до рассвета, когда небо всё ещё было серым, как пуховый платок, который купила Агафья у какой-то крестьянки в богом забытой деревне. Сашко спал, свернувшись калачиком на жёстких ветках, укрывшись полушубком, и во сне лицо его казалось совсем мальчишеским, без привычной упрямой складки у рта. Марфа долго смотрела на него, и злость, вчерашняя, колючая, потихоньку таяла, как снег на ярком солнце. Ей вдруг стало стыдно: он ведь и правда старался, тянул всех их, эту дорогу, берег, особенно её, а она обиделась на какую-то ерунду. Она хотела тихонько выползти из шалаша, чтобы никого не разбудить, но Сашко вдруг открыл глаза и посмотрел на неё.
-Я до ветру, -тихо прошептала она ему, тот кивнул и тоже поднялся, готовый её сопровождать. Возле шалаша она не выдержала и прижалась к мужу, обняв его руками.
-Ты чего это? –удивился он её неожиданной нежности, - а как будто моросила на меня два дня?
-Это тебе показалось, -ответила ему Марфа, прижимаясь сильнее.
-Пусть будет так, -улыбаясь сказал он, -далеко в лес не ходи, а то волки утащат, -пошутил Сашко.
-А не страшно ничего мне, когда ты рядом, -ответила ему жена и оторвавшись наконец-то от мужа поспешила за ближайшую ель. Сашко поднял лицо к небу, звезд было не видно, а воздух пах снегом. -Надо спешить, -подумал он про себя, от Перми до Кунгура верст сто будет, поедем по левому берегу Сылвы, в Перми придется переправляться через Каму, а там вдоль Кунгурского тракта пойдем. В Кунгуре купим зимнее, иначе никак, замерзнем. Из Кунгура до Екатеринбурга, сто девяносто верст с гаком, дальше до Тюмени, добавляй ещё верст триста да считай по снегу, а там и до Ялуторовска рукой подать восемьдесят верст, оттуда и до Кокушек, шестьдесят верст, да и бог с ними, для бешеной собаки семь вёрст не крюк. Интересно, что там в Кокушках происходит, наскучался я по матушке и тяте, сил нет. Как ещё Марфу примут и семью, да и Лука им чужой, -размышлял он.
-Я готова, -отвлекла его жена от мыслей, -пойду всех будить, да в дорогу собираться будем, -сказала она, быстро чмокая мужа в губы.
Акилина, в свете заходящего солнца подшивала рубаху для одного из своих сыновей, на котором всё горело, будто он целыми днями пузом землю пахал. Богат дом Шишковых детьми, сколько родила, столь и сохранила сорокалетняя женщина. Лишь об одном дитя болит материнское сердце, вот уж как три года нет дома Сашко, только редкие весточки добираются иногда до Кокушек, короткие, но дающие надежду, сын жив.
-Пеструшка что-то вялая совсем и молока всего ничего дала, -доложилась матери смешливая восемнадцатилетняя Тоня, недавно выскочившая замуж и приведшая мужа примаком в их дом.
-Мабуть съела чего? –откликнулась Акилина, откладывая в сторону шитье, -вот ничего вам поручить нельзя, один раз наказала подоить коров и на тебе Пеструшка в молоке сдала.
-Разве, матушка, я в том виновата? Павлуша вчера коров пас, может и не доглядел где? –оправдалась дочь. Акилина лишь вздохнула, четырнадцатилетний сын очень походил на старшего брата Сашко в этом возрасте, на уме лишь рыбалка да вечерки, немудрено, что упустил коров на жухлой осенней траве.
-Пойду сама гляну, -она поднялась со скамьи, -зови Татьяну да паужну собирайте, скоро Яков с Никифором из кузни вернутся, а у нас ишо конь не валялся! Да Павла найди, пошли кого-нить из ребятёшек, пока отец не увидел, что он где-то до сих пор болтается, -приказала женщина.
Вскоре за столом собралась большая семья, в красном углу теплилась лампада, на полках стояли медные складни, а над печью висели пучки сушёной мяты и чабреца - их пряный запах мешался с густым духом печного жара и кисловатым ароматом квашеной капусты. Её народилось нынче много и Акилина с дочерьми уже успела заквасить её в большом количестве. За стол сели по старшинству, первым Яков - глава, он сел в красный угол, под образа, и коротко кивнул остальным, давая знак присаживаться. Каждый занял за столом своё привычное место, перед каждым лежала деревянная ложка и кусок хлеба, испеченного утром. Акилина в тёмной понёве и с платком, туго повязанным под подбородком, сняла с загнетки чугунок и поставила его на стол - прямо на середку. В чугунке были густые щи на кислой капусте, сваренные с щепоткой тмина и парой сухих грибов для навара. Рядом с ним стояла глиняная миска с квашеной капустой, посыпанной тонко нарезанным луком и политой конопляным маслом - оно напоминало Акилине лето, пахло полем и солнцем. Ещё была миска с варёной картошкой, крупной, рассыпчатой, и к ней - блюдце с топлёным салом, в котором плавали зубчики чеснока. На отдельном блюдце лежали солёные грузди -белые, упругие, с терпким, лесным вкусом, их нынче случился урожай и про запас Шишковы заготовили много. Разговоры за столом в этом доме были не приняты, поэтому все просто ели, подчерпывая по очереди щи из чугунка. Уставший Яков ел без охоты, хотя сын Никифор и заменил его на кузне, но и ему работы хватало. А иные люди и вовсе приходили в кузню лишь за советом, так знали, что кузнец умеет держать язык за зубами, да и выручит ежели что. После отъезда, Сашко поток заказов в кузне не уменьшился, как опасался Яков, а даже чутка подрос, потому что в деревню приехали новые жители, да и на ярмарках его инструмент пользовался большим спросом. Кроме того, люди, поразмыслив понимали, что поездки в кузню в Шороховское вовсе не выгодны, а мужик, как известно с выгодой живет и выгодой погоняет. Так что как не пыжился Тимолай Викулов, как не стращал их карами небесными за то, что они к кузнецу обращаются, а правда всё равно на стороне Якова оказалась. Вот и сегодня явился в кузню Иван Никанорович, тот самый, что поклеп на них из-за картошки возвел и тот же, что предупредил Шишковых о замыслах Тимолая. Друзьями они так и не стали, но и врагами назвать их было нельзя. Вошёл он в кузню, пригнув голову под низкой притолокой, постоял немного, привыкая к полумраку после яркого дня, и шагнул к Якову. Тот отложил клещи, вытер рукавом пот, что стекал по виску, и глянул на сына, который возился у горна - подбрасывал угли, ворошил их кочергой, проверял наковальню, будто хотел доказать и себе, и всему свету, что он тут не просто подмастерье у отца, а всамделишный кузнец. Двадцатилетний, плечистый, с руками, уже загрубевшими от молота и огня, он старался не глядеть на Якова, но время от времени бросал на него короткий взгляд будто спрашивая отца: «Всё ли я правильно делаю?» - и, поймав едва заметный кивок Якова, снова принимался за дело. Работы ему хватало: на верстаке лежали подковы, ожидавшие правки, пара топоров с треснувшими обухами, да ещё тот самый плужный лемех, что Иван Никанорович принёс им для ремонта ещё на прошлой неделе В руках гостя был свёрток из мешковины, но по лицу было сразу понятно, что пришел он к кузнецу за разговором.
- Ну, что там у тебя? -спросил его Яков
- Да вот… - Иван Никанорович положил свёрток на край верстака, развернул. Внутри оказался старый нож, с потемневшей рукоятью и сколотым лезвием. - Ещё отцовский, хотел бы, чтоб ты его подправил, да и… поговорить надо бы.
Яков взял нож, повертел в пальцах, провёл большим пальцем по лезвию, проверяя скол.
-Подправить можно. Металл хороший, хоть и старый. А насчёт разговора… - он чуть помолчал, будто раздумывая стоит ли ему сейчас отвлекаться. –Говори, что хотел. Гость вздохнул, будто ему стало легче от того, что его не выгнали, и заговорил так тихо, чтобы не слышал даже Никифор, который нарочно отошёл к другому концу кузницы, делая вид, что занят делом.
- Тимолай опять шумит, наговаривает людям, будто ты против него идешь, вроде как хочешь его с должности сместить, да себя на его место поставить! Да только люди-то не дураки: видят, что кто тут выгоду ищет, да не для деревни, а для себя. Вот и верят тебе, потому что знают - ты слово держишь и цену не заламываешь. Вот ведь человек какой, взял власть в руки и теперича весь мир должон под его дудку плясать! –горячась сказал он.
-Мне до Тимолая дела нет, -ответил ему Яков без злобы, с усталой усмешкой, -волков бояться в лес не ходить, да только я связываться с ним не стану и вам не советую, не по зубам кость. А так сколь погавкает да и замолчит, ежели не повожать ему.
-Как знаешь Яков Фёдорович, моё дело предупредить, а там уж как пойдёт, -сказал Иван Никанорович и тут же перевел разговор на другое, -так, когда мне за ножом прийти можно? Яков снова взялся за нож, положил его на наковальню и коротко кивнул гостю:
-А ты завтра заходи, дело нехитрое, но спешка тут не к месту, сделаем, Никифор, -позвал он сына, -возьми-ка нож да работу начни, -сказал он.
И вот сейчас, сидя за столом в своём доме Яков вспомнил этот дневной разговор, и тревога ужом улеглась в его сердце. Закончив трапезу и убрав со стола Акилина приласкалась к мужу, увидев, что он чем-то встревожен и ахнула, услышав новости, что принес Иван Никанорович.
-Выходит не будет нам покоя, Яков? Не успокоится Тимолай пока не сживет нас со свету белого! Уж не знаю где мы ему дорогу перешли, да только жизни нам в Кокушках больше не будет!
-Да не вой ты раньше времени, авось обойдётся, -успокоил её муж, -сама знаешь, люди невесть что наболтать могут, а ежели припрёт, то всю родню поднимем, не дадимся мы Тимолаю больше! Хватит с нас Сашко, достаточно того, что мы сына потеряли, а ведь ещё тогда могли со старостой схлестнуться!
-Вспомни, до того ли тогда было? Сына спасали! А теперь он и до нас добрался!
-Готовь постель, -приказал ей Яков, -я Пеструшку гляну, да спать ляжем, нечего на ночь глядя тары-бары разводить! Он вышел по -осеннему неуютный двор и стоял здесь недвижно несколько минут о чем то думая, а после отправился в стайку к занедужившей корове.
ЧИТАТЬ ДАЛЕЕ