Фид
Елена челак
поделилась темой26 сен
Фид
Елена челак
поделилась темой29 авг
Фид
Елена челак
поделилась темой21 авг
Будильник звонит в шесть тридцать...
Я лежу с закрытыми глазами и говорю: спасибо, мама. Хотя мама не слышит меня уже шесть лет.Веки тяжелые, не хочется их разлеплять. За окном Древлянка еще спит, ни маршруток, ни собак, только где-то далеко, этажа через два, у кого-то хлопает балконная дверь. Июнь в Петрозаводске: светло уже с четырех, и ночь не ночь, а так, легкие сумерки на полтора часа. Шестое июня, день рождения. Мне сорок два. Маме в этом году было бы шестьдесят семь…
Я щелкаю языком, привычка, от которой не могу избавиться с детства. Мама говорила:
– Раечка, перестань щелкать, ты не лошадь.
А я все равно щелкаю. Особенно когда думаю о ней.
Шесть лет – это много или мало? Первые два года я считала месяцы. Потом перестала. Горе не прошло, но стало привычным, как шум холодильника на кухне, который замечаешь, только когда он вырубается.
***
Мама звонила каждое шестое июня в шесть тридцать утра. Ровно в то время, когда я родилась. Она работала диспетчером на автобазе и привыкла к расписанию. Вставала в пять без будильника, варила кашу в алюминиевой кастрюле с погнутой ручкой и ровно в шесть тридцать набирала мой номер.
Мама Таня, крепкая, невысокая, с гладким пучком на затылке, из которого вечно выбивалась прядь… Я, конечно, ворчала на эти звонки. Полседьмого утра! Это же невозможно, особенно если накануне засиделась с подругами или тренировка вечерняя затянулась.
Я работаю в спортшколе, тренирую девчонок по легкой атлетике и вечерами иногда прихожу домой к десяти. А в шесть тридцать, будь добра, мамин звонок.
– Раечка, с днем рождения!
– Ма-а-ам, – тянула я, зевая в трубку, – ну еще же рано...
– Рано? – она смеялась. – А рождаться в полседьмого не рано было?
Один раз она не позвонила. Мне было тридцать три, и я проснулась сама – без будильника, без звонка. Лежала и ждала. В шесть сорок пять набрала сама:
– Мам, ты чего? У тебя все в порядке?
Оказалось, у нее телефон заглючил, и она не могла позвонить, хотя входящие аппарат принимал.
– Раечка, прости, первый раз за тридцать три года! – затараторила она.
И вот тогда я поняла, что мне это нужно. Не звонок, нет. А то, что кто-то помнит, в какую минуту ты появился на свет, и считает эту минуту важной.
***
Мама заболела в апреле. Не буду рассказывать подробности, кто проходил через такое, тот знает, а кто не проходил, тому и не надо знать. Скажу только, что она лежала в областной больнице и каждый раз, когда я приезжала, она первым делом спрашивала:
– Ты поела?
Не «как дела», не «что нового», а «ты поела». Как будто это было самым важным на свете.
В мае стало ясно, что домой она не вернется.
Я приезжала каждый день после тренировок, садилась на стул у кровати и держала ее за руку. Рука была маленькая, сухая, с короткими ногтями без лака. Мне казалось, что мамина рука с каждым днем становится легче, словно мама уходила по частям.
– Ты худеешь, – однажды буркнула она, хотя это она худела.
– Мам, это куртка новая, широкая, – соврала я.
Она посмотрела на меня долгим взглядом, но спорить не стала.
Шестого июня телефон зазвонил в шесть тридцать. Я схватила трубку с тумбочки и увидела «Мама». Голос у нее был тихий, с присвистом от аппарата, но слова она выговорила четко, по слогам, как учительница первого класса:
– Ра-еч-ка, с днем рождения.
Я села на кровати, поджала ноги и прижала телефон обеими руками. Как будто если покрепче сжать, голос не исчезнет.
– Спасибо, мам.
– Тридцать шесть, – молвила она. – Взрослая совсем. А я помню, как ты в полседьмого...
– Орала, как резаная, – перебила я.
– Да.
Мы обе засмеялись. Тихо, осторожно, будто боялись спугнуть этот момент. Потом она кашлянула и попросила передать привет девчонкам из секции:
– Скажи, чтобы бегали быстрее.
Через три недели она ушла.
***
А потом наступило шестое июня. Первое без нее.
Я поставила будильник на шесть тридцать. Сама не знаю зачем. Может, по привычке. Может, хотела проверить, вдруг телефон все-таки зазвонит.
Будильник сработал, и я открыла глаза. Телефон лежал рядом на подушке экраном вверх. Экран был темный. Тихо было так, что слышно, как в кухне тикают часы – старые, с маятником, мамин подарок на новоселье. Они отсчитывали секунды, и каждая секунда была длинной и пустой.
Я лежала и мяла край наволочки в кулаке. Потом перевернулась на бок, уткнулась в подушку и пролежала так до восьми. Не плакала. Плакать можно, когда есть силы. А у меня их не было.
На работу я поехала на маршрутке. До центра, потом пешком вдоль набережной. Онежское озеро лежало серое и гладкое, без единой морщинки.
Я шла и считала шаги, потому что если не считать, то голова начинала думать, а думать было нельзя.
***
На следующий год, второго шестого июня без мамы, меня вынесло на балкон.
Было без четверти семь, будильник уже отзвенел, и я стояла босиком на холодном бетоне в старой тренировочной футболке, прижимая ладони к перилам. Ладони были ледяные, а лицо горячее, мокрое. Вот тут я наконец заплакала, навзрыд, уткнувшись лбом в железные прутья.
Внизу кто-то выгуливал собаку. Во дворе стоял супемаркет, еще закрытый, и фонарь перед ним мигал, оранжевый, предрассветный. Я не услышала, как открылась чья-то балконная дверь. Просто почувствовала: кто-то рядом.
Подняла голову и увидела Екатерину Павловну с верхнего этажа. Она стояла на своем балконе, чуть правее и выше на этаж, в стеганом халате с набитыми карманами и в тапках на босу ногу.
Мы жили в одном подъезде шестой год, а я знала о ней немного. Бывший хореограф, на пенсии, живет одна. Широкая в кости, основательная, про таких говорят «порода». Волосы русые, прибранные под платок, а нос курносый, в мелких веснушках, неожиданно детский на возрастном лице. Когда мы сталкивались у почтовых ящиков, она кивала молча, а я кивала в ответ. Вот и все наше общение.
Но в то утро она спустилась ко мне. Я стояла на балконе и рыдала, а она позвонила в дверь. Я открыла. Екатерина Павловна вошла, обняла меня обеими руками, крепко, и держала долго – минуту, может, две. От нее пахло лавандовым мылом и чем-то теплым, домашним, вроде свежего белья.
Потом отпустила, посмотрела мне в лицо и негромко проговорила:
– Поплачь еще, если надо. Я тут посижу.
И села на табуретку на кухне.
Я не помню, как мы разговорились. Кажется, я что-то бормотала, вытирая лицо рукавом. Кажется, рассказала про маму, про звонок, про полседьмого утра. Екатерина Павловна не перебивала.
Только один раз переспросила:
– В полседьмого, говоришь? – и я кивнула.
Она ушла через полчаса. На пороге обернулась:
– Раечка, ты сегодня поешь, ладно? Хотя бы кашу.
Я вздрогнула. Раечка… Так меня звала только мама. Я представлялась всем «Рая», и уменьшительное имя было естественным, но в устах Екатерины Павловны оно прозвучало иначе. Я стояла в дверях, босая, с распухшим лицом, и не могла понять, почему от одного слова стало теплее.
На третье шестое июня без мамы телефон зазвонил в шесть тридцать. Я не поверила. Схватила трубку, на экране высветилось: «Ек. Павловна верх». Так я записала ее номер: после того утра на балконе мы обменялись телефонами, на всякий случай.
– Раечка, с днем рождения, – проговорила она негромко и тепло.
Я села на кровати и некоторое время не могла ничего выговорить. Просто дышала в трубку, и челюсть мелко тряслась. Екатерина Павловна молчала, ждала.
На этом пока всё
Войдите в ОК, чтобы посмотреть всю ленту
Правая колонка