Рассказы от Анны Медь

Пылесос я доставала из кладовки только по большим уборкам И всегда немного этим гордилась: вещь-то была хорошая, дорогая. Купила я его весной, когда старый мой работяга наконец захрипел в последний раз и встал посреди коридора, как загнанная лошадь. Новый ждал своей минуты в углу шкафа. Я потянула его за ручку, готовясь к знакомой легкости, а выкатилось из кладовки что-то грузное, с поцарапанным боком, со шнуром, примотанным к корпусу синей изолентой. Я как стояла, так и села. Это же не мой.

– К утру укоротишь, ты же умеешь, – Оксана поставила пакет мне под ноги Там лежали вещи каких-то ее подружек. Все с метками, где что делать. – Оксана, но я… – начала было я, но она меня уже не слышала. – Потом, Вер, потом, – отмахнулась она. – Все, пока-пока, я поскакала. Меня зовут Вера, и шью я всю жизнь, только не за деньги. Деньги я зарабатываю другим: показываю людям квартиры, торгуюсь за них, вожу по кухням и балконам будущих хозяев. Работа нервная, к вечеру голова гудит. А швейная машинка у меня для души. Старая, еще мамина, с ножной педалью, тяжеленная, весь чугунный корпус в мелких царапинах. Сяду поздно, когда телефон наконец замолчал, придвину поближе торшер и строчу себе юбку или рубашку для мужа в свое удовольствие. Мама меня к этой машинке с детства приучила: сначала я лоскутки на прихватки строчила, потом наволочки. А там и до платьев дело дошло. Для меня это отдых, хобби. И главное, шью я тогда, когда сама захочу. Оксана мужу моему Леониду родная сестра. Стройная, ухоженная, смеется громко и резко, в кафе на нее оборачиваются. Одевается дорого, но по скидкам хватает, не глядя на размер, а потом ходит и жалуется, что все на ней висит или, наоборот, жмет под мышками. Началось-то все по-родственному и по-хорошему. Весной она купила себе на день рождения платье из тонкой шерсти, дорогое. А сидело оно на ней мешком. Прибежала расстроенная, чуть не в слезах: выбросить жалко, носить нельзя. Я за пару вечеров вытачки исправила, подол подшила, подкорректировала в области талии. Платье село как влитое. Золовка крутилась перед зеркалом, обнимала меня, называла золотыми руками. Мне и самой было приятно. Кто ж знал, чем это обернется. Через неделю она пришла с пакетом. Я даже обрадовалась, думала, опять что-то ее, домашнее. – Верунь, тут по мелочи, – Оксана вывалила на диван брюки, объемный пиджак и юбку в блестках. – Ты не смотри, что не мое. Это Риткино, с работы. Я ей сказала, что у меня невестка шьет, ну она и подхватилась сразу. Так, смотри, брюки надо подшить, пиджак ушить, юбку по бокам отпустить. К пятнице надо, у нас корпоратив. Я молчала. Какая-то Ритка. Корпоратив. При чем тут я и мой пятничный вечер, который я хотела просидеть за своей блузкой? – Оксан, я вообще-то работаю в будни, – заметила я. – Так это же на полчаса работы, – она подмигнула мне. – Ну что тебе, трудно? Я взяла брюки, посмотрела. Полчаса, конечно, это она хватила, но часа за полтора управлюсь. С пиджаком я провозилась до ночи, подкладка сыпалась, плечи были кроены криво, пуговицы висели на честном слове. Но сделала. И сделала не из жалости к Ритке. Просто не хотелось лишний раз спорить, хотелось, чтобы в семье было спокойно. У нас с Леней и так родни немного, а ссориться из-за брюк какой-то Ритки совершенно не хотелось. В пятницу Оксана заехала, покидала вещи в фирменный пакет и чмокнула воздух у моей щеки. – Ой, спасибо, Ритка тебе шоколадку передавала, я в машине забыла. В следующий раз, ага? Никакого следующего раза я не планировала. Но слово это «в следующий раз» мне не понравилось. Но я отмахнулась. Мало ли что человек скажет. Следующий раз наступил скоро. И пакет был уже не небольшой. Там были платья, кофты, какие-то брючки со стрелками, все чужое, из чужих шкафов. – Тут девчонки собрали, – деловито объяснила золовка. – Ну я же не могла отказать, они знают, что у меня мастерица под боком. Верунь, это все к следующим выходным надо подготовить. У Ленки свадьба у племянницы, у Тамары тоже какое-то мероприятие… Ну и тут еще мое платье. Угу? Я села на пуфик. В груди стало тесно. – Оксана, ты меня спросила хоть раз, хочу ли я это шить? – проговорила я. – Тут работы на две недели без выходных. – Ой, ну началось, – она закатила глаза. – Машинка стоит, электричество копеечное, чего тебе стоит-то. Ты же сама говорила, тебе в радость. Или лукавила? – Нет, не лукавила, – отозвалась я. – Хорошо, я сделаю. Шила я по ночам. Днем я крутилась на показах и торгах, дома готовила и мыла посуду, а когда Леня засыпал, я садилась к машинке и строчила. Ленкина юбка в блестках сыпала на пол мелкую колючую труху, я потом эти блестки из паласа выбирала пальцами. Тамарина кофта расходилась по шву. Свою блузку, начатую еще весной, вишневую, под цвет той, что я потом свекрови сшила, я так и не тронула. Все не доходили руки до своего. Она висела на плечиках у зеркала недошитая, с одним рукавом, и каждую ночь смотрела на меня с укором. В субботу забежала Светлана, подруга. Она быстро заморгала, оглядела мою прихожую и ахнула: – Верк, ты что, ателье открыла? Тебе за это хоть платят? – Да ну, – отмахнулась я. – По-родственному. Оксанины знакомые. Светлана села, подперла щеку. – Слушай. У тебя пальто третий год с оторванной подкладкой в шкафу висит, я сама видела. А ты всяким Тамарам юбки строчишь по ночам. Тебе не смешно? Мне было не смешно. Мне было муторно и стыдно, сама не знаю за что. Я тогда впервые поймала себя на мысли: собрать бы весь этот ворох, отвезти обратно и вывалить у ее двери, как она вываливает у моей. Поймала и испугалась этой мысли. Родня все-таки, так не делают. Вскоре мы отмечали день рождения свекрови. Я привезла ей в подарок блузку. Мягкий вишневый крепдешин, воротник стойкой, как она любит. Свекровь ахнула, приложила к себе перед зеркалом в прихожей и расцеловала меня в обе щеки. За столом было тепло, шумно. И вот тут Оксана, разрумянившись, начала «прямую речь». – А что вы думаете, кто тут нашу Веру работой заваливает? – заявила она на всю комнату. – Я! А чтоб руки не забывали швейное дело! Много вещей, да. Ну а что? Риелторство ее, сами знаете, то густо, то пусто. Пусть подрабатывает потихоньку, я же по-родственному, от души. За столом закивали. Свекровь погладила меня по руке: – И правда, Верочка, ручки у тебя золотые, грех им простаивать. Я сидела и чувствовала, как горит лицо, как под ложечкой все стягивается в тугой ком. Дело было не только в ее словах. Дело было еще и в том, что незадолго до застолья одна родственница мне кое-что шепнула. Оказывается, Оксана «под этим делом» проговорилась ей, что берет за подгонку вещей у меня с подружек деньги. Нет, скандалить я не стала. Зачем портить свекрови праздник? Но что мне делать дальше, я уже знала. Наутро я положила в пакет привезенные Оксаной вещи, к которым даже не притронулась. Только Оксанино платье я доделала. Пакет я отвезла к золовке и позвонила в дверь. Она открыла почти сразу.

Ключ от моей машины висел на крючке у входной двери Брат брал его сперва с моего разрешения, а потом даже спрашивать перестал. А началось все с мелочи. Толя приехал под вечер и попросил машину на день, вещи перевезти в новую квартиру. Ну как тут откажешь? Брат же. Младший к тому же. Разница в возрасте у нас, впрочем, небольшая, всего-то пять лет. Однако Толик с детства привык, что я кто-то вроде няньки при нем. Я очень его любила и старалась по возможности помогать. Ну и разбаловала… Машина у меня старая. Я на нее годами откладывала, отказывая себе то в новом пальто, то в поездке к морю. Пекарь я, если что. Встаю, когда весь Кашин еще спит, и еду через весь город туда, где уже гудят печи и тянет опарой. Без машины мне никак, автобусы в такую рань не ходят, а пешком через полгорода в потемках не набегаешься. Машину эту я покупала долго и трудно. Выбирала подержанную по объявлениям, ездила смотреть, приценивалась. Знакомые крутили пальцем у виска: зачем тебе, одинокой, такая обуза, ты и водить-то толком не умеешь. А я выучилась. И когда я впервые сама выехала со двора, меня охватила эйфория. Машина стала маленькой свободой, за которую я так дорого заплатила. В тот день вернул Толик ее поздно. Утром я села за руль и поняла, что все не так: сиденье подогнано под его рост, зеркала свернуты, бензин почти на нуле. На коврике шелуха от семечек. Я тогда только вздохнула, отогнала машину на заправку, вытрясла коврики и сказала себе: ну бывает. Тогда я еще не знала, во что это все выльется. Вскоре Толя объявился снова. И снова попросил ключ от моего авто на целый день. Надо, мол, по делам смотаться кое-куда. Я согласилась, отдала. А вечером все повторилось: бак пустой, в подстаканнике липкий стакан из-под газировки, коврик в засохшей глине… Он и раньше был такой, Толя. Возьмет чужое и пользуется, как своим, а отдаст с таким видом, будто тебе же еще и одолжение сделал. Разбаловала я его, говорю же. Я вымыла коврик, привела машину в порядок. И поймала себя на простой мысли: он ведь даже не поинтересовался, а нужна ли машина мне самой в этот день. А мне она бывала нужна каждый день. В пекарне у нас работа тяжелая, ручная, к концу смены ног под собой не чуешь. Замесить, раскатать, посадить в печь, вынуть, не спалив ни краешка, разложить остывать, отмыть противни. Домой я после такого еду на автопилоте, только бы доползти до дивана. И вот эту-то последнюю мою опору, колеса, брат таскал у меня из-под носа с легкостью необыкновенной. Вечером я ему позвонила. – Толь, ты машину хоть заправляй, когда возвращаешь. И салон приводи в порядок. В трубке долго молчал. – Да ладно тебе, Фаин, – наконец отозвался брат. – Там бензина с самого начала на донышке всего было. Ну хорошо, сочтемся. Сочтемся… Хорошее слово, но ни к чему не обязывает. Я положила трубку и пошла на кухню. Напарница моя Люся, слушая эту историю, только руками развела: у нее, говорит, брат такой же, дай палец, руку по локоть отхватит. Я отмахнулась. У всех, мол, родня не сахар. И забыла. А через несколько дней Толя приехал за ключом опять…

Вечером я пересаживала на балконе цветы В прихожей хлопнула дверь, Дочь вошла на кухню босиком, бросила на стол один сапог и показала отломанный каблук. – Смотри! Из-за твоей привычки покупать дешевку я опоздала на собеседование. Поскользнулась у метро, каблук сломался. Если бы ты научила меня разбираться в вещах, я бы не покупала скидочный мусор. Ты мне всю жизнь испортила. В совке у меня оставалась влажная земля. Я досыпала ее в горшок, прижала пальцами у стебля и отнесла совок на балкон. Лиза ждала, что я стану чистить сапог, искать клей, предлагать чай и объяснять, что не выбирала ей обувь. Раньше я именно это и делала. В тот раз вымыла руки и спросила: – Ты сама купила эти сапоги? – Конечно сама. А вкус у меня откуда должен был появиться? Она продолжила перечислять мои ошибки: не ту музыкальную школу выбрала, настояла на экономическом факультете, носила одно пальто несколько сезонов и позорила дочь перед дворовыми подругами. В пятьдесят семь лет я могла восстановить почти каждый подобный разговор. Содержание менялось, виноватой оставалась я. После того как Виктора не стало, Лиза еще училась в школе. Я работала на двух ставках в плановом отделе, брала домой таблицы и считала их вечерами. У дочери были репетиторы, поездки к морю и одежда не хуже, чем у одноклассниц. Я не считала это подвигом. Так жила наша семья. Но Лиза превратила каждое мое решение в доказательство того, что ее обделили. Когда ей понадобилось готовиться к экзаменам, я оплачивала занятия математикой и английским. Лиза пропускала часть уроков, а преподавателям говорила, что заболела. Я узнала об этом только перед экзаменами и неделю обзванивала учителей, чтобы восстановить расписание. Позже дочь вспоминала не пропуски, а то, что я заставляла ее учиться на специальности, которая ей не нравилась. В институт культуры она действительно хотела поступать. Я испугалась конкурса и будущей неопределенности, убеждала выбрать надежную профессию, оплачивала математику вместо творческих курсов. Лиза в итоге подала документы на экономический вместе с подругой. Мое давление было, и теперь я это признаю. Но последующие решения все равно принимала взрослая Лиза. Первые годы я спорила. Показывала квитанции, напоминала, как она сама отказалась от танцев или выбрала вуз. Потом поняла, что факты не помогают. Дочь не искала ответа. Ей нужно было передать мне ответственность за очередную неудачу, чтобы самой ничего не менять. *** Три года назад Лиза разводилась с Кириллом. Они прожили вместе полтора года. В воскресенье она приехала ко мне с двумя чемоданами, бросила ключи на тумбу и вошла в комнату, где сидели мой брат с женой. – Это ты меня подложила под этого инфантила! – заявила Лиза. – Видела, какой он, и не отговорила. Тебе лишь бы выпроводить меня из дома. Кирилла она привела знакомиться сама, а на все мои осторожные вопросы отвечала, что я лезу в ее жизнь. Но при родственниках я не сказала об этом. Налила бульон, попросила брата не обращать внимания и объяснила, что Лиза измучена разводом. После обеда брат помог занести чемоданы в ее старую комнату. Лиза открыла шкаф и возмутилась, что я заняла одну полку постельным бельем. За полтора года комната почти не изменилась: на стене оставались ее фотографии, в ящике лежали старые тетради. Я убрала белье и освободила шкаф. Через неделю дочь сказала подруге по телефону, что вернулась в дом, где для нее даже места не сохранили. Пока я оправдывала ее, дочь перестала плакать. Расправила плечи, спокойно отъелась и начала рассказывать, какие вещи Кирилл обязан вернуть. Ей стало легче сразу после того, как виноватая нашлась. Я заметила это, но решила, что человеку после расставания можно простить несправедливость. Кредит за бар Кирилла обнаружился позже. Лиза подписала договор на свое имя и уверяла, что муж будет платить из выручки. После закрытия заведения он перестал вносить деньги. Банк звонил ей, она не отвечала, затем дала мой номер. Я закрывала просрочки, чтобы дело не дошло до суда, и каждый месяц слышала, что дочь вот-вот найдет работу получше. Через год обвинения вышли за пределы нашей кухни. Младшая сестра Вера отмечала юбилей. За столом сидели дядя Коля, двоюродные сестры, племянницы и старые подруги. Лиза попросила слово для тоста. – Тетя Вера, я тебе завидую, – сказала она. – Твои дочери успешные, в банках работают, машины купили. А меня мама с детства задавила. В десятом классе на танцы не пустила, и с тех пор личная жизнь не складывается. Она под видом заботы знаете, как чужие судьбы ломает? Самостоятельность во мне вытравила, поэтому нормальную работу до сих пор найти не могу. Вера опустила бокал. За столом переглянулись. Я вспомнила тот школьный вечер: Лиза собиралась ехать за город с компанией старшеклассников, которых я не знала, и отказалась сказать адрес. Но дочери было удобнее связать одно материнское «нет» со всеми последующими проблемами.

Обращались ко мне на работе все уважительно, по имени-отчеству А у свекрови я снова становилась Раечкой, которая купила не тот хлеб. Мы с Андреем прожили вместе двадцать семь лет. За это время закрыли ипотеку и обустроили дачу. На работе я за словом в карман не лезла: торговалась с поставщиками картона и осаживала зарвавшихся менеджеров. Но стоило открыть дверь квартиры Зои Григорьевны на Покровском бульваре — и вся моя уверенность куда-то испарялась. Света, жена младшего брата Андрея, всегда была «правильной» невесткой. Она младше меня на двенадцать лет и держит студию по наращиванию ресниц. Еще Света умеет виртуозно лебезить. – Зоечка Григорьевна, только у вас получается такой замечательный чай! Света была любимицей, ее хвалили, а меня припахивали при любом удобном случае. Двенадцать лет я делала вид, что не замечаю истинного ко мне отношения. А муж до сих пор вздрагивал от строгого материнского тона. – Раечка, ты же умная, промолчи, – просил он, пока мать переставляла вымытые мной тарелки. – У нее давление скачет. Тебе трудно кивнуть? Я кивала. Возила Зою Григорьевну в поликлинику и разбиралась с ее лекарствами. А Света только привозила фарфоровых мопсов в коллекцию и рассказывала о выставках. Свекровь не просила о помощи прямо. Она звонила Андрею и сообщала, что шторы давно не снимали или к врачу идти не с кем. Муж пересказывал это мне за ужином. Через день я уже ехала на Покровский бульвар. Свете же Зоя Григорьевна звонила, чтобы обсудить новый шарф. *** Впервые я возмутилась три года назад. Зоя Григорьевна тогда слегла с высокой температурой и сильным кашлем. Андрей уехал в командировку на Красную Поляну. Света, открывавшая очередную студию, забежала на десять минут. – Зоечка Григорьевна, я на секундочку! Принесла вам альстромерии. Раечка же здесь, все под контролем? Я побежала, у меня запись! Я жила у свекрови три недели. Готовила еду и меняла постель, по ночам бегала к ней с градусником. Утром перед работой я оставляла на столе обед, а вечером возвращалась и проверяла лекарства. Спала на раскладном кресле в соседней комнате. Света прислала фотографию цветочков в семейный чат и подписала: «Пусть мамочка скорее поправляется». На первый семейный обед после болезни собрались все. Зоя Григорьевна сидела во главе стола в пуховой шали. – Главное во время болезни – душевное тепло, – вещала она. – Светочка прибегала, цветы носила. Настоящая дочерняя забота! Потом свекровь оглядела мою выцветшую футболку и поморщилась: – Раиса, конечно, тоже делала, что могла. Правда, бульон варила в эмалированной кастрюле. Я тысячу раз говорила: курицу надо варить в нержавейке. И прибиралась плохо... Андрей стиснул мое колено под столом. Я убрала его руку и посмотрела на Зою Григорьевну. Двадцать семь лет я молча сносила эти придирки, боясь расстроить мужа. А тут терпение лопнуло. – Я три недели жила здесь и ждала хотя бы одного «спасибо». В следующий раз попросите Свету не только принести цветы. Пусть за вами еще и поухаживает. Я положила полотенце на стол и ушла, впервые не убрав посуду. Дома Андрей сказал, что я обидела больного человека. Я ответила, что больным можно быть без права унижать других. На следующий день снова приехала с продуктами, но для себя решила: не спущу. После этого я перестала предлагать помощь заранее. Если свекрови требовалось сопровождение в поликлинику, Андрей должен был сам назвать дату и поехать вместе со мной. Он ворчал, но соглашался. Зоя Григорьевна заметила перемену и при каждом удобном случае рассказывала, как легко Света угадывает ее желания без просьб. *** Следующим летом началась дачная пора. У Зои Григорьевны были шесть соток в Кратове, а спина уже не позволяла наклоняться к грядкам. По выходным мы с Андреем пололи участок и чинили парники. Света с Вадимом приезжали только шашлык пожарить. В августе Андрей два дня делал деревянные бортики для клубники. Я таскала землю, пока Света листала в телефоне каталог садовой мебели. Идею с бортиками Света действительно нашла в интернете. Она переслала фотографию в семейный чат, а через неделю спросила, почему грядки еще не готовы. Доски покупал Андрей, я выгружала их из машины и держала, пока он работал пилой. Вечером я закручивала банки со смородиновым джемом. Поясница ныла после грядок, на пальце лопнула мозоль от секатора. Света сидела в складном кресле с бокалом минералки. Зоя Григорьевна посмотрела на клубнику. – Светочка, какие у тебя золотые руки! Как красиво ты придумала эти бортики. Настоящая эстетика! Я отложила закаточную машинку. Вспомнила, как Андрей весь день сбивал эти доски, а я утрамбовывала землю вокруг кустов, пока Света даже не вставала с кресла. Шестнадцатилетний Лешка, сын Вадима, откусил яблоко. – Баб Зой, это тетя Рая с дядей Андреем сделали. Мама только картинку показала. Свекровь переложила ложечку на блюдце. – Идею подала Света. Доски вкопать любой сумеет, а придумать такую красоту – талант нужен. Раиса просто землю таскала. У нее к физическому труду склонность. Я поставила очередную банку на стол. – Тогда следующие банки пусть вам закатывает Света. Раз идея важнее работы, мне здесь делать нечего. Я сняла фартук. Свекровь полезла в сумку за таблетками, а Света протянула: – Рая, зачем ты обижаешься? Я же ничего плохого не сказала. Вечером я сказала мужу, что больше на дачу не поеду. Он уговаривал меня не устраивать скандал из-за клубники, но я не уступила. Несколько месяцев Зоя Григорьевна получала магазинный джем и жаловалась сыну, что я бросила семью. Андрей теперь ездил без меня. Первые выходные возвращался сердитым и молчал за ужином. Потом начал считать, сколько времени занимают покупки для матери и работа на участке. Однажды он признался, что провел полдня у плиты, потому что Света пообещала приехать и не приехала. Я хмыкнула: – Теперь понимаешь, почему я устала? Он кивнул, но попросил не поднимать эту тему перед матерью. Сам он пока не решался с ней спорить. *** Осенью матери Андрея исполнилось семьдесят пять лет. Юбилей отмечали в ресторане. Меню и бронь зала были на мне. Света выбрала салфетки и наняла скрипача на начало вечера. Зоя Григорьевна сама попросила меня заняться праздником: Света, по ее словам, отвечала за красоту, а документы лучше доверить практичному человеку. Я обзвонила рестораны и внесла предоплату. Когда ведущий заболел, нового тоже искала я. Света присылала фотографии сервировки и отвергала половину предложенных мной вариантов. Двадцать гостей ужинали и пили за здоровье именинницы. Я сидела с краю и незаметно морщилась: ноги ныли нещадно. Света с Вадимом вручили Зое Григорьевне брендовый шарф и серебряную брошь. – Наша дорогая Зоечка Григорьевна! Вы наша муза. Мы хотим, чтобы вы чувствовали себя королевой! Гости захлопали. Свекровь расцеловала Свету и прижала шарф к щеке. Мы с Андреем подарили полностью оплаченный трехнедельный курс в кардиологическом санатории под Петербургом. Путевка стоила сто восемьдесят тысяч рублей. Весной свекровь сама показывала нам этот санаторий в рекламном буклете. Андрей предложил разделить расходы с братом, но Вадим сослался на трудности в бизнесе. Мы оплатили поездку вдвоем и никому не сказали цену до юбилея. За три недели до праздника Андрей признался, что перевел брату еще пятьдесят тысяч. Вадим попросил на подарок матери и велел ничего ей не говорить. Вернуть деньги он обещал после зарплаты. Зоя Григорьевна взглянула на сертификат и положила его рядом с тарелкой. – Спасибо, Андрей. И тебе, Раиса. Путевка – это практично. Хотя в моем возрасте по поездам таскаться – сомнительное удовольствие. Раиса всегда старалась откупиться чем-нибудь ненужным. Она погладила ворс шарфа. – Светочка чувствует мою женскую суть. Такую красотищу преподнесла! А от Раисы за все годы я не дождалась ничего хорошего. Она даже за одним столом с нами сидит как будто из одолжения. Андрей начал подниматься, но я удержала его за локоть и встала сама. – Раз вы решили публично подвести итог нашим отношениям, давайте сделаем это честно. Свекровь нахмурилась. – Рая, сядь. Что за выходки?

Искала сегодня детям подарки на Новый год. В последние годы им нравится получать всякие разные азиатские сладости. Они не дорогие и интересные, потому что новые по вкусы. А современных детей сейчас сложно удивить. И тут вижу вот это вот (на фото). Я надеюсь, вы сейчас не кушаете и эти фото не испортили вам аппетит. И у меня созрел вопрос, неужели наши русские люди могут такое есть? Скажите мне, кто горазд попробовать?

В ту субботу я полезла за маслом и сразу увидела свободное место на нижней полке Банки с груздями не было. Я встала пораньше, чтобы сварить овсянку. Отодвинула пакет с молоком. У задней стенки, где обычно намерзает холоднющий иней, осталось светлое круглое пятно. Да точно! Исчезла трехлитровая банка с белой крышкой. В ней плотно, один к одному, лежали соленые грузди. Я собирала их прошлым августом. Ползала на коленях по сухим иголкам, в то время как черная земля въедалась под мои несчастные ногти. А про спину вообще молчу. Спина потом ныла три дня, и разгибалась я с болью. Засаливала я грузди с чесночком, с зонтиками укропчика. Добавляла и дубовые лисья, чтобы грузди потом хрустели. А теперь где банка-то? Я вышла на балкон, даже не накинув кофту. Полотенце так и осталось зажатым в ладони. Только у перил я заметила его и сунула под мышку. Я выглянула в окно. Внизу, у подъезда, одиноко стоял наш «Фольксваген». Багажник был распахнут. Мой муж, Сережа, кряхтя и переваливаясь с ноги на ногу, заталкивал внутрь длинный брезентовый чехол. Потом пристроил рядом тяжелый раскладной стул с металлическими ножками. – Сереж, – я оперлась о холодные металлические перила балкона и крикнула, чтобы он мог меня услышать. – А грузди-то где? Банка целая? Мой муженек даже не вздрогнул. Он уверенно защелкнул багажник, отряхнул ладони друг о друга. Солнце било в глаза и он прищурился и задрал голову. – С собой взял, Вер, – сказал он, а ключи в его руке звякнули. – Пацанам под уху красота будет. Местные пацаны там, на реке, любят, чтоб с пряностями грибочки. Я ж тебе рассказывал. Да ты не грусти, в воскресенье приеду, ближе к вечеру. Я опешила. И молча смотрела, как он садится за руль. Мы в браке достаточно долго. Муж всю жизнь работал, не пил, но курил правда. А семь лет назад вдруг он познал рыбалку. И с того дня с апреля по ноябрь, абсолютно каждые выходные он грузил снасти и уезжал «на Пашу». Это река наша ближайшая. – От шума турбин спасаюсь, Вер, там камыши шуршат, вода тихая, сидишь так, смотришь на реку и успокаиваешься, и мысли в порядок выстраиваются. Хоть какая-то отдушина в этой жизни, – говорил он. И я верила, потому что да - тишина и правда хорошо помогает перезагрузиться. Я молча кивала. Но вот что странное. За семь лет в доме не появилось ни одной рыбьей головы. Даже захудалого малюсенького никому не нужного, кроме кошки, окунька. . Впрочем, муж объяснял это просто. - Я же поймал, взвесил рыбеху, а потом отпустил. У меня просто спортивный интерес к рыбалке. Да и жалко, что ли... *** В воскресенье вечером в замке повернулся ключ. Я сидела в кресле с вязанием. Сергей ввалился в прихожую. Бросил на тумбочку ключи, стянул кроссовки, не развязывая шнурков, потер ладони. Я подошла забрать ветровку его и бросить в стирку. После настоящей рыбалки от нее тянуло бы тиной и дымом костра. Однако ткань благоухала чужими духами. Сладкими и неприятными. – Сапоги то резиновые сушить будешь? – сказала я, глядя на его руки. - Как-то ты подозрительно выглядишь после рыбалки. И впрямь ...Ногти были идеально чистыми. Ни ободранных заусенцев от крючков, ни въевшейся земли. Чистые, розовые пластины. Сергей раздраженно дернул плечом. – Вер, ну началось. Я три часа по трассе тащился, дачники все забили. Как обычно. Спину ломит, ноги гудят. Думал, дома чай горячий будет и еда, голодный я как черт, а тут опять досмотр с пристрастием. Он снял очки и протер стекла краем футболки. – Мне что, отдохнуть нельзя? Человек просто воздухом подышал, в кои-то веки в тишине посидел, так нет, надо нервы вымотать прямо с порога. Он протопал на кухню в одних носках, включил воду в раковине. Я осталась в коридоре с его курткой в руках. Ткань была абсолютно сухой и чистой. Я засунула руку в правый карман. Он был пуст. В левом пальцы нащупали скомканную бумажку. Я вытащила... и разгладила ее на ладони. Кассовый чек из супермаркета. Адрес любопытный оказался. Совсем на другой стороне. От реки. А время – вечер субботы. В списке покупок значились: сыр камамбер, две бутылки сухого вина, оливки без косточек, влажные салфетки и детский сок с трубочкой. Какая прелесть. Свет в прихожей вдруг показался слишком резким, режущим глаза. Я аккуратно, по линиям сгиба, свернула чек и положила его обратно в карман. Зашла на кухню, молча поставила перед мужем кружку с заваренным пакетиком и тарелку с разогретыми макаронами. Пока он ел, громко прихлебывая чай, я взяла его телефон. Нажала боковую кнопку, смахнула шторку вниз и серым ползунком выключила будильник, заведенный на шесть тридцать утра. Что делать дальше, я пока не знала. В понедельник он проспал. Носился по квартире, путаясь в штанинах, ронял ключи, ругался и на будильник. И на меня ругался. На планерку к главному инженеру в итоге опоздал на сорок минут. Я в это время спокойно пила кофе у окна, наблюдая, как дворник метет желтые листья. Какой-то период времени мы почти не разговаривали. Скорее всего потому что я еще не решила тогда, как жить дальше. Решение пришло позднее. *** Спустя месяц мы праздновали тридцатилетие Дениса, нашего сына. Сдвинули два стола в гостиной, накрыли скатертью с бахромой. От духовки шел жар, утка с яблоками подрумянилась. Собралась родня, несколько друзей семьи, в том числе Николай, старый приятель мужа, с которым они когда-то действительно ездили с ночевками на Вуоксу, другую реку. Николай, грузный, раскрасневшийся от выпитого, громко хрустел огурцом и вечно что-то балаболил. – Слушай, Серега! – гаркнул он через весь стол, наливая себе еще. – Ты ж у нас теперь матерый волк! Каждые выходные на реке пропадаешь. Я тут лодку взял резиновую, мотор обкатал. Давай в следующую субботу рванем? Скинешь мне геолокацию своих рыбных мест! Я тоже хочу релакс по выходным. Сергей потянулся за салфеткой. – Да куда тебе, Коль… – он неловко промокнул губы, избегая смотреть на друга. – Там… там подъезда нет. На твоей колымаге не проехать. Глухомань. Я вообще один люблю рыбачить, если что. Сидишь себе в тишине, поплавок качается… – Да брось! – Николай хлопнул ладонью по столу. – Я на своей ласточке хоть по болоту! Или ты там, признавайся, русалку какую прикормил? Признавайся!

Свекровь моя умела одним словом превратить мой обед в помои «Не так. Не то. Не умеешь». И так каждое воскресенье, при всей родне, годами. – Васенька, ну что ты опять натворила? – говорила она ласково, едва попробовав, и я от этой ласковости каждый раз сжималась, как перед ударом. Я дизайнер. Глаз у меня цепкий, вижу, если шов кривой, если оттенок не тот. Вот и за свекровиным столом я раньше всех замечала, как она поджимает губы перед тем, как сказать гадость. Заметить-то замечала, а сделать ничего не могла. Готовить я люблю и умею, что бы там ни говорили. Меня мать учила, и руки все помнят. Но у свекрови моей, у Риммы Петровны, любые руки – плохие. Римма Петровна – дама видная. Войдет, и сразу видно ее: высокая, держится прямо. Короткие волосы всегда будто ветром растрепаны. А смотрит чуть презрительно, и под этим взглядом чувствуешь себя нашкодившей девчонкой. И есть у нее в семье слава: золотые руки. Лучшая хозяйка. Ее фирменный холодец – легенда, про него вся родня говорит с придыханием. Каждый праздник она его привозит и ставит на стол контейнер с ним, как корону. А я при ней – так, недоразумение. Сын ее непонятно на ком женился. Началось это сразу, как я в семью вошла. Воскресные обеды у нас по очереди, а когда были у меня, то свекровь приезжала точно ревизор на проверку. Сядет во главе, попробует и выносит приговор: – Пересолила. Вечно ты соли много кладешь. В следующий раз я солю осторожно, чуть-чуть. Она: – Несоленое. Пресно. Я мясо тушу долго, как мать учила, – «жесткое». Делаю мягко – «разварила в кашу». Что ни сделай – все мимо. И не наедине, а при всех: при муже, при золовке, при кумовьях. Сидят гости, едят с удовольствием, добавки просят, а свекровь поверх их голов мне выговаривает. И гости неловко затихают, в тарелки смотрят. Я старалась. Рецепты искала, по выходным новое пробовала, у бабушек на рынке секреты выпытывала. Думала, вот угожу, вот похвалит. А чем больше старалась, тем злее становились придирки. Будто мое старание ее только пуще раздражало. Муж пожимал плечами: – Ну ты же знаешь маму. Не обращай внимания. А как не обращать, когда тебя в твоем же доме, за твоим же столом, при людях макают в… не буду говорить во что. Я и блокнотик завела, как школьница, что свекрови не понравилось, чего она хочет. Меньше соли – записала. Больше зажарки – записала. Толку чуть. На следующий обед все переворачивалось наоборот. Особенно запомнился один обед. Приехала дальняя родня из другого города, важные гости, которых свекровь давным-давно не видела. Гости сели, попробовали жаркое, заохали: вкусно-то как. А свекровь, чтоб не дать мне ни минуты порадоваться, тут же при гостях выдала: – Это разве жаркое? Это так, баловство. Вот я готовлю – пальчики оближешь, а это… ну, такое.

Она приехала к нам, когда стали появляться первые подснежники... а уехала, когда я разучилась заходить в собственную ванную комнату спокойно. Через две недели, то есть. Нелли Борисовна, Женина мать, гостить у нас любила подолгу, со вкусом обживаясь. Привозила чемодан, больную поясницу, которую собиралась показать нашим врачам, и блокнотик со списком покупок. И повсюду за ней тянулся густой сладкий дух чего-то косметического, дорогого, с приятной такой горчинкой. Я и сама без макияжа на улицу не выхожу, работа не позволяет. Я вожу экскурсии по нашему городу, с ранней весны до самого снега на ногах, на виду. Туристу ведь все равно, что у тебя поясница ноет и что ты полночи не спала. Ему подавай улыбку да свежий вид. И вот, в первый же вечер после свекровиного приезда, я недосчиталась ночной маски. Ее я брала в хорошем магазине по совету косметолога. И что же? Ее, как выяснилось, взяла Нелли Борисовна. Сидит на кухне с моей маской на лице, довольная как слон. – Мама, так это вы мою масочку брали? – как можно мягче начала я. – А, эту? – она даже бровью не повела. – Ну да. Чисто попробовать. Ничего такая, хорошая. Мне зашла. Женя мой за столом смартфон свой листал, будто его тут и нет вовсе. Он у меня такой, пока гром не грянет, в семейные бои не встревает. Все надеется, что все само как-нибудь рассосется. С того утра и пошло. Что ни день, то у меня недостача. Сегодня крема для рук нет, завтра дневного для лица, послезавтра еще чего-нибудь. Полка у меня в ванной комнате была устроена по уму. Так, чтобы я с закрытыми глазами могла взять, что мне надо, и я любила этот свой маленький порядок. А теперь я заходила в ванную комнату и первым делом искала, что еще пропало. Найду пропажу у Нелли Борисовны на тумбочке, промолчу, переставлю обратно, а через день опять здравствуйте. – Нелли Борисовна, вы бы предупреждали хоть, что берете мои кремы, – попросила я однажды. – Да что тут предупреждать? – отмахнулась она. И после паузы язвительно добавила: – Тебе, Алена, эта косметика уже ни к чему. В твои годы кожа все равно не восстановится, только деньги на ветер.

Я вышла на лестничную площадку Кобальтовый бок супницы, расписанный еще советскими мастерами, разлетелся на сотни осколков прям у мусоропровода. У меня даже плечо не дрогнуло. Тетя Люба, подарившая нам этот сервиз на свадьбу, теперь бы за меня порадовалась. Накануне я нашла внутри супницы, которую мы доставали раз в год, шелковую косынку Юли. Виктор прятал там её мелкие вещи, наивно полагая, что в праздничную посуду я не загляну. Косынка давно была в мусоре, но этот удушливый запах чужих духов намертво въелся в кобальтовые бока. Мне, по крайней мере, так казалось. Виктор топтался в открытых дверях прихожей. Он бережно, почти судорожно прижимал к животу пузатый кожаный чемодан на колесиках – с ним мы когда-то ездили в Турцию. Заедающая молния на боку торчала полуоткрытой, оттуда выглядывал край его полосатой пижамы. Муж не отрывал от меня глаз, и в этих глазах плескалось абсолютное непонимание. Надо же, тихая, удобная женщина в домашнем халате, с которой он делил ванную и кухню всю жизнь, прямо у него на глазах превратилась в злобную фурию. Он явно рассчитывал на другой сценарий. Думал, что я сейчас привычно закроюсь в ванной, пущу воду, чтобы не было слышно всхлипов, потом выйду с покрасневшим носом, заварю ему его любимый чай с мелиссой и покорно кивну. Он ждал, что я кивну. Соглашусь помалкивать ради детей, ради привычного уклада, пока он будет бегать налево. Но вместо того, чтобы разрыдаться, я просто стояла, смотря, как он нервно почесывает переносицу. Мы прожили вместе долгую жизнь, вырастили двоих детей, Анну и Дениса. Обустраивали эти комнаты, годами спорили из-за бежевой плитки в ванной, которую Виктор купил по акции. Копили сначала на подержанную машину, потом на участок за городом. Муж работал инженером – ходил в отутюженных рубашках, от него тянуло лосьоном после бритья, говорил мало и веско. Я привыкла к тому, что он топает, когда идет по коридору, что громко размешивает сахар в чашке, и всегда оставляет последнее слово за собой. – Мужчина – голова, Варя, – любила повторять моя мама, перебирая гречку на столе. – Потерпи, промолчи. Чай, не барыня. И я помалкивала. Молча досаливала суп, если он бухтел, что бульон пресный, подтыкала ему одеяло, когда он отворачивался к стене. Терпела его холодность, когда обычных разговоров хотелось, а он даже не отрывал взгляда от телевизора, когда я входила в комнату. Я искренне верила, что в этом всем и кроется семейная надежность. А однажды, за ужином, он пододвинул к себе тарелку, отломил кусок черного хлеба и, глядя куда-то в район сахарницы, обронил имя: – Юль... Я сразу поняла, о ком он – о молодой сотруднице, пришедшей в его отдел. – Девчонка совсем, а бьется как рыба об лед. Бестолковая, но старательная, – сказал он тогда. Он жевал хлеб, а у него дергался уголок губ, словно он пытался сдержать улыбку. Первый тревожный звонок в нашем отлаженном быту звякнул в обычный мартовский вторник. Виктор вернулся домой поздно, снял пальто, долго мыл руки в ванной, шумно отфыркиваясь. Потом сел за стол и аккуратно, самыми кончиками пальцев, разгладил бумажную салфетку на клеенке. Не поднимая на меня глаз, он сказал, что Юле негде жить. Хозяйка съемной однушки ее выставила, и он, как начальник, помог ей снять студию. Оплатил залог. Из тех денег, что мы откладывали на новую теплицу для дачи. Я промолчала. На следующий день я собирала его вещи в стирку. Привычным движением сунула руку во внутренний карман пиджака – он вечно забывал там чеки или бумажные платки. Пальцы наткнулись на что-то твердое – маленькая бархатная коробочка. Я подцепила крышку ногтем и открыла ее. На белом поролоне лежал золотой кулон – половинка сердца, усыпанная крошечными стекляшками. Мой муж, человек, который на юбилей подарил мне мультиварку и набор полотенец, купил кому-то золотую половинку сердца. Вечером, когда он сел пить чай, я молча положила эту коробочку на стол. Рядом с блюдцем. Виктор не вздрогнул. Он медленно отпил из чашки, вытер губы тыльной стороной ладони и отодвинул коробочку в сторону. – Варя, ну давай без трагедий, – он выговаривал слова размеренно, будто отчитывал нерадивого стажера на планерке. – Юля молодая. Ей тяжело. Мне с ней... легко. Но мы не разводимся. Ты жена, это твой дом. Никто тебя не гонит. Просто не ори и веди себя нормально. У меня там своя жизнь, здесь своя. Смирись с этим. У меня свело скулы, пальцы на правой руке затряслись и застучали по столешнице. Я не стала плакать. Подцепила коробочку за уголок, шагнула к окну, распахнула шпингалет форточки, впустив в кухню ледяной сквозняк, и с силой швырнула золото в темноту. Коробочка исчезла в мартовских сумерках. – Здесь этого барахла не будет! Покупаешь золото – дари его на улице. Виктор скрипнул стулом, бросил на стол скомканную салфетку, буркнул что-то про «бабскую дурость» и ушел в кабинет. И с тех пор мы молчали, обходя друг друга в коридоре, как чужие. *** Второй звонок грохнул в апреле. Приехала Аня с мужем и нашим внуком. Виктор сидел во главе стола, резал запеченную горбушу, шутил с зятем про цены на бензин. Но его телефон, лежащий рядом с вилкой, постоянно загорался короткими вспышками. Он то и дело хватал его, вставал и уходил на балкон, плотно прикрывая за собой пластиковую дверь. Я стояла у плиты и смотрела на синее пламя конфорки. Дочка подошла сзади, забрала у меня из рук половник, положила его на столешницу и обхватила меня за плечи. – Мам, – она понизила голос. – Я его видела вчера в супермаркете. С этой... девицей. Они выбирали подушки. Она висла на его руке, а он скалился. Мам, посмотри на себя. Ты зачем это тянешь? Зачем ты ему рубашки эти гладишь? Я посмотрела в свое отражение в темном стекле духовки: волосы убраны в пучок, между бровей залегла глубокая складка, губы сжаты в нитку. Старая уставшая прислуга при холеном барине. Когда мы вернулись за стол, Виктор ткнул вилкой в сторону плиты: – Варь, дай соус. Рыба сухая, есть невозможно. Я открыла дверцу шкафа, достала стеклянную банку. Подошла к мужу и перевернула банку. Густой соус шлепнулся прямо на край его тарелки, брызги полетели на его темную рубашку. Виктор дернулся и выронил вилку. – Соус на столе, – громко и раздельно сказала я. – Приятного аппетита. Зять закашлялся и уткнулся в телефон, дочка замерла с чашкой в руках. Лицо Виктора стало багровым. Он молча схватил салфетку и принялся остервенело тереть рубашку, только размазывая жир. Едва за детьми закрылась входная дверь, он швырнул эту салфетку на пол. – Ты что устроила?! – заорал он, брызгая слюной. – Перед зятем меня позоришь! Мудрая баба промолчала бы! Я деньги в дом несу, тебя кормлю, а ты цирк шапито разводишь! Он схватил куртку с вешалки, не попал в рукав, выругался и вылетел на лестничную клетку. *** Настала суббота, мой день рождения. Накануне муж бросил через плечо, завязывая шнурки в прихожей: – Вечером буду. Не сам. С гостем. Накрой на стол, пора заканчивать эти прятки. Он искренне верил в свою безнаказанность. Привыкший к моему многолетнему молчанию, Виктор решил разыграть карту «цивилизованных людей». Как я позже узнала, он наврал Юле, что я в курсе ситуации и согласна на такой формат, лишь бы затащить её к нам и поставить меня перед фактом. Я испекла пирог, достала парадные тарелки. Когда в замке повернулся ключ, я вышла дорогих гостей встречать в коридор. Виктор вошел первым, снял кепку, а следом за ним в мою квартиру вплыла девица. Короткая юбка из дерматина, тонкие колготки, в руках – букет желтых роз, завернутых в целлофан. Девица переминалась с ноги на ногу, не зная, куда деть руки. – Ну вот, Варенька, – Виктор потер руки, оглядывая прихожую хозяйским взглядом. – Знакомься. Юля. Хватит нам по углам прятаться. Мы взрослые люди. Айда, поужинаем, посидим. Будем жить нормально, по-современному. Втроем.