Хроники портового города, или Девушка, которая слушала паузы

Лето в Пиране начиналось с запаха соли и переспелого инжира. Анна переехала в дом у маяка в середине июня - захватила с собой только старый метроном фирмы, доставшийся ей от учительницы музыки, и чемодан льняных платьев. Город был бел, как выбеленная солнцем кость, и тих настолько, что она слышала, как бьется ее собственное запястье о деревянный подлокотник шезлонга.
Она ждала Марко. Так она называла его про себя - просто "Марко", хотя имя было не совсем настоящим, скорее, абстрактным обозначением мужчины, который однажды ушел в море, пообещав вернуться во вторник. Какой именно вторник, уточнено не было, и с тех пор календари утратили для Анны всякий смысл. Она сидела на террасе, смотрела на бирюзовую гладь Адриатики и ждала.
Тишина здесь была особого сорта. Не та ватная тишина, что бывает в звукоизолированных студиях, а слоистая - как торт "Наполеон". Сначала шел плотный слой стрекота цикад, от которого воздух дрожал над каменными плитами. Под ним - глубокий, ритмичный выдох моря, бьющегося о волнорез. Но где-то под всем этим, на самом дне колодца звуков, лежала она - та самая Тишина, за которой Анна и начала охотиться. Это была не глухота, а отсутствие шума бытия. Пауза между словами Бога.
В тот день барометр показывал "ясно", но ощущение было предгрозовое. Метроном на столе отбивал ритм: раз-два-три, раз-два-три. В размере три четверти, как вальс. Анна закрыла глаза, и когда открыла их снова, мир слегка изменил свои очертания. Тени сдвинулись на два сантиметра влево. Это был верный признак того, что грань между сном и явью истончилась до прозрачности рисовой бумаги.
Ты слишком много слушаешь, - сказал вдруг старик, торгующий лавандой внизу у пирса. Он стоял на террасе, хотя Анна не слышала шагов по гравию. Лицо у него было дубленым, как старая перчатка, а глаза - выцветшими от соли. Типичный европеец, в котором намешано все: венецианская кровь, славянская ширина скул, австрийская педантичность в складке рубашки. - Если долго вслушиваться в тишину, она начнет вслушиваться в тебя.
Анна не ответила. Ей было тридцать два, и она знала, что одиночество - это просто пространство, очищенное для кого-то одного. Марко оставил после себя пустоту, имевшую четкую форму его тела. По ночам она сворачивалась вокруг этой пустоты калачиком, как кошка. Иногда ей казалось, что, если метроном собьется с ритма и наступит полная, абсолютная тишина, дверь откроется, и он войдет - загорелый, с обветренными губами, пахнущий озоном дальних штормов.
Сегодня был вторник? - спросила она старика, не поворачивая головы.
Вторник - это состояние души, - философски заметил тот, пересыпая сухие бутоны из корзины в полотняный мешочек. Запах стал резким, почти наркотическим. - Может, никакого корабля и не было. Может, ты выдумала и море, и Пирану, и меня.
Анна улыбнулась краешком губ. Это было похоже на правду. Реальность вокруг была слишком фотогеничной для подлинной жизни: охристая черепица, зелень ставен, оливковое масло, блестящее в мисочке с бальзамиком. Декорация. Декорация, в которой она согласилась жить, лишь бы не признавать, что мужчина ее мечты исчез навсегда не в географическом, а в метафизическом смысле.
Прямо над горизонтом, там, где небо встречается с водой, образовывая размытую линию пастельного тона, возник силуэт лодки. Сердце Анны прыгнуло к горлу, чтобы через секунду упасть обратно, как лягушка в глубокий колодец. Лодка была не та. Не его. У Марко была яхта с названием "София", а здесь был просто прогулочный катер с туристами. Тишина внутри Анны зазвенела еще громче.
Хочешь фокус? - старик достал из воздуха (именно из воздуха, потому что карманов в его льняном пиджаке не наблюдалось) маленький стеклянный шар, внутри которого кружился игрушечный снег. - Это не снег. Это частицы невысказанных слов. Смотри, что бывает, когда ты пытаешься их удержать.
Он сжал шар в кулаке. Раздался хрустальный хруст, и шар исчез. Только на ладони осталось немного влаги, похожей на слезы. А…