Есть дни в середине октября, когда кажется, что осень, устав от собственного золота, решила подарить земле прощальную, почти летнюю ласку.

В такие дни нужно гулять по окраинам Землянска. Там, на косогорах, до сих пор, словно не веря календарю, цветет скромная вероника дубравная. Ее синие, чуть поблекшие венчики горят на фоне ржавой полыни неправдоподобно ярко. Кажется, будто кто-то обронил в сухие травы горсть весенней бирюзы.
Воздух здесь особенный — он пахнет не сыростью и тлением, а крепкой яблочной горечью. Дикие яблони сгибаются под тяжестью мелких, прозрачных от первого заморозка плодов. В каждом из них, как в желтом фонарике, застыло темное семечко. Эти яблоки звенят, если тронуть ветку, и пахнут медом и забытым детством.
В низинах, в палой листве, уже пошли грибы. Они прячутся под ворохом листвы, и находить их — все равно что раскрывать маленькие, пахнущие землей тайны. Листья падают непрерывно. Клен роняет их с сухим стеклянным шелестом, а старый дуб стряхивает тяжелые медные пятаки, устилающие тропинки глухим, пружинящим ковром.
Но самое удивительное в этом запоздалом октябрьском дне — это тихое, упрямое цветение ягод. А на опушке, у самого частокола дальнего огорода, светится в тени одинокая, занесенная пылью ветка шиповника.
Над всем этим разлита последняя, самая светлая печаль. В зарослях терновника поют птицы. Но это уже не заливистое летнее щелканье. Это тихие, обрывистые песни — короткие, прощальные фразы, которые птицы роняют в остывающий воздух, прежде чем умолкнуть до весны. И в этой тишине, наступающей после птичьего вздоха, слышен только один звук — мерный, бесконечный шорох падающих землянских листьев.
В такие часы на окраинах села понимаешь, что природа не знает смерти. Она знает только бесконечное, полное достоинства засыпание, за которым непременно последует новое, еще не виданное нами пробуждение.