– Не грусти, – сказала Алиса.

– Рано или поздно всё станет понятным, всё станет на свои места и вытянется в единую красивую схему, как кружево. Станет понятно, зачем всё было нужно, и от этого станет легче.
– Кэролл Льюис
Я просто иду тебе навстречу.
Шёл я по городу, где бетон прорастал сквозь средневековую брусчатку, словно по карте собственных воспоминаний. Вместо улиц здесь были ощущения, а вместо домов – забытые обещания, застывшие в холодных витражах. Я останавливался у каждой остановки и заглядывал под деревянные лавки. Там всегда лежала только пыль и чья-то густая, липкая тень. В огромных витринах я видел отражения – себя и свои надежды. И смех где-то в тумане, пахнущем жареными каштанами и старым пергаментом. Я пробую взглядом найти этот смех, но улица вдруг становится бесконечной дорогой из панорамных окон и глухих дубовых дверей.
Чувствую, как чувство проскальзывает мимо, словно незнакомый прохожий в плаще, который пахнет дождём и ладаном. Нужно решить: догнать или нет. Возможно, оно вернётся в другом виде. Когда я буду готов не искать, а просто идти, раскрыв ладони ему навстречу.
Я живу в доме, который в четырнадцатом веке был башней алхимика. Сейчас здесь варят кофе и слушают джаз. Но по ночам, когда из соседнего кафе доносится приглушённый контрабас, стены истончаются. Я слышу, как по винтовой лестнице, которой нет в архитектурном плане, поднимается она. Элеонора.
Мы не знакомы в привычном смысле. Я видел её лишь однажды, в отражении витрины, когда она поправляла воротник средневекового камзола, поверх которого был накинут современный тренч. Она сказала мне тогда: "Ты ищешь то, что уже нашёл. Просто перестань бежать". С тех пор я жду. Тоска стала моим постоянным соседом, как старый чёрный кот, который спит на подоконнике и смотрит в пустоту, словно видит там то, что скрыто от глаз. Надежда – это тонкая нить, которую я наматываю на палец каждый вечер. Ожидание – это сам палец, который иногда немеет от холода.
Сегодня суббота. Я варю пасту, бросаю в воду щепотку соли и думаю о том, что время здесь не линейно. Оно свёрнуто в спираль, как раковина наутилуса. Где-то на дне двора есть старый каменный колодец, и если прислушаться, из него доносится звук лютни, смешанный с гудением городского трамвая. Я выхожу на балкон. Внизу, на пересечении неона и средневекового переулка, стоит она. Вокруг неё кружат светящиеся вывески и мерцают факелы.
Она не смотрит на меня. Она просто идёт, слегка касаясь пальцами каменных стен, оставляя на них светящийся след.
Я не бегу вниз. Я знаю: если догоню, она растворится в тумане, как это бывает с утренним молоком. Я просто раскрываю ладони, опираясь на холодные перила. Ветер приносит запах её духов – ирис, озон и старый переплёт. Она поднимает голову. В её глазах – целые века, полные войн, чумы, а потом – джаза, бесконечных ночей и тихой любви.
– Я иду, – говорит она, и её голос звучит прямо у меня в голове, мягкий и спокойный.
– Я знаю, – отвечаю я. – Я просто иду тебе навстречу.
И в этот момент всё становится понятным. Боль, одиночество, бесконечные улицы из глухих дверей – всё вытягивается в красивую схему. Кружево, в котором каждая нить – это шаг, сделанный мной к ней сквозь столетия. Я закрываю глаза, и когда открываю, она стоит прямо передо мной, касаясь моей щеки тёплой ладонью. Город вокруг нас наконец-то засыпает, оставив нас двоих в единственной реальности, которая имеет значение...