Вне Сознания

«Вы позвонили Вере Сергеевне. Меня сейчас нет или я на кухне и не слышу. Говорите после сигнала, я перезвоню». Потом длинный писк, потом тишина и лёгкое шипение плёнки. Анастасия сбросила вызов и набрала номер снова. Опять гудки, опять щелчок старого автоответчика, опять бабушкин голос. Чуть надтреснутый, чуть торопливый, будто она и правда стоит у плиты с поварёшкой и кричит в трубку через всю квартиру. Автоответчик был древний, «Панасоник» с кассетой, который бабушке подарили. Бабушка гордилась им ужасно и записывала приветствие раз пять, пока не получилось «по-человечески». Анастасия сидела на краю ванны в их съёмной квартире, с выключенным светом, с телефоном у уха. Павел спал в комнате. Она не говорила ему, что делает это каждый вечер. Уже двенадцатый вечер после похорон. Городской телефон в бабушкиной квартире на Гоголя она не отключила. Оплатила ещё за полгода вперёд. Пока он работает, можно позвонить и услышать: «Говорите после сигнала, я перезвоню». Она набрала номер в третий

Игорь позвонил в половине первого ночи. Денис взял трубку, долго слушал, потом сказал: «Ладно, приезжай» — и пошёл на кухню ставить чайник. — Что случилось? — спросила Полина из спальни. — Игоря опять выселили. Хозяйка вещи на площадку выставила. Он на такси едет. Поспит у нас пару ночей, ладно? Полина ничего не ответила. Это был четвёртый раз за два года. Игорь приехал через сорок минут, с двумя спортивными сумками, коробкой от игровой приставки и пакетом, из которого торчали кроссовки. Высокий, в модной куртке, пахнущий чужим парфюмом. — Полинка, ты извини, — сказал он с порога. — Эта ведьма совсем с ума сошла. Я ей на неделю всего задержал. — На три, — сказал Денис. — Ну на три. Подумаешь. Я же отдал бы. Он прожил у них на диване не две ночи, а пять. По утрам Полина собиралась на работу и перешагивала через его кроссовки в коридоре. В ванной стояли три его флакона геля для душа, все дорогие. На шестой день Игорь нашёл новую квартиру, однушку в Мотовилихе, и уехал, оставив на кухне г

Каждое первое воскресенье месяца Маргарита садилась за ноутбук и сводила семейный бюджет. Бухгалтерская привычка: приход, расход, остаток, всё по статьям. Двенадцать лет в профессии приучили её к тому, что цифры должны сходиться до рубля, а если не сходятся, значит, где-то ошибка. В апреле цифры не сошлись на тридцать восемь тысяч семьсот. Она выгрузила выписку по своей зарплатной карте и пошла по строчкам. Продукты, коммуналка, бензин, аптека. А между ними, в разные дни, пять переводов. Девять тысяч. Семь пятьсот. Двенадцать. Пять. Пять двести. Получатель везде один: «Зоя Петровна К.». Маргарита закрыла ноутбук и некоторое время сидела, глядя в окно. Удивления не было. Было что-то вроде усталости, как от повторяющейся болезни, которая возвращается каждый сезон. Карта была её. Квартира тоже: однушку на Ново-Садовой она купила за три года до свадьбы, в двадцать семь, с маминой помощью и ипотекой, которую закрыла досрочно. Илья переехал к ней, когда они поженились, и с самого начала они

На дни рождения Кристины всегда покупали «Наполеон». Большой, из кондитерской на Большой Советской, с кремом между тонкими коржами. Александр сам привозил его утром, ставил в центр стола и втыкал свечи. Кристина задувала, все хлопали. На дни рождения Даши торт не покупали. — Ты же у нас большая, — говорил Александр. — Тебе это уже не надо. Вот, держи, на книжки. И давал пятьсот рублей. Даша благодарила. Ей тогда казалось, что это правильно: большая так большая. Александра она называла папой с четырёх лет. Родного отца не знала вообще: мама никогда о нём не рассказывала, а Даша не спрашивала. Александр появился в их маленькой комнате в общежитии, большой, громкий, весёлый, с коробкой конфет. Через год они переехали к нему, в трёшку на Кирова в Смоленске. Квартира досталась Александру от родителей. — Две дочки у меня будут, — говорил он тогда, сажая Дашу на плечи. — Обе родные. Одинаково. Когда Даше было шесть, родилась Кристина. Сначала ничего не изменилось. Потом изменилось всё. Постеп

Ключи лежали в кармане зимнего пальто с ноября. Ольга носила их с собой каждый день, на работу и обратно, и каждый день, проходя мимо остановки, где можно было пересесть на тридцать восьмой автобус до маминого дома, проходила мимо. Три ключа на одном кольце. Длинный от верхнего замка, плоский от нижнего, маленький от почтового ящика. И брелок, деревянный бочонок с выжженной надписью «Анапа-98». Мама купила его, когда они ездили на море вдвоём, Ольге тогда было четырнадцать. В апреле она всё-таки поехала. Подъезд пах так же, как всегда, сыростью и кошками. На третьем этаже Ольга долго стояла перед дверью с ключами в руке. Верхний замок поддался не сразу, пришлось надавить плечом. Потом нижний. Дверь открылась. В прихожей висело мамино пальто, серое, с меховым воротником. На полке под зеркалом стояли её очки в коричневом футляре. На кухне на столе лежала деревянная доска, на которой они лепили пельмени в последний вечер. Мама тогда смеялась, что у Ольги пельмени получаются кривые, как у

Утку Евгения поставила в духовку в половине восьмого утра. Гости были назначены на четыре, а утка с яблоками любит, чтобы её не торопили. Холодец застыл ещё ночью, на веранде, в трёх эмалированных мисках. Пироги с капустой лежали под полотенцем. Оставались салаты, заливная рыба и медовик, коржи для которого она пекла вчера до одиннадцати вечера. Нина Ивановна вышла на кухню в бигудях, посмотрела на заставленный стол и поджала губы. — Скатерть погладила? — Погладила. Белую, с вышивкой. — Я бы голубую взяла. Ну ладно, раз уже. Майонез в оливье не жалей, как в прошлый раз. Тамара заметила. — Хорошо, Нина Ивановна. Свекровь ушла в комнату. Через минуту оттуда донёсся её голос, ласковый, совсем другой: — Лёшенька, сынок, ты встал? Иди покушай, я тебе блинчиков оставила. Блинчики пекла Евгения, в шесть утра, до утки. Ей было тридцать четыре. Восемь из них она прожила в этом доме, в частном секторе на Форштадте, в Оренбурге. Дом был кирпичный, крепкий, с садом и гаражом. Нина Ивановна получил

Наталья мерила кухню рулеткой. Три метра десять на два семьдесят. Она записала цифры в телефон и подошла к окну. Внизу был двор с новой площадкой, дальше крыши гаражей, а за ними блестел пруд. — Холодильник встанет сюда, — сказала она риелтору. — А тут стол. Раскладной, чтобы гостей сажать. Риелтор, полная женщина в бордовом пиджаке, кивала и поглядывала на часы. — Хозяева не торопят, но интерес есть. Двушка, сорок шесть метров, кирпич, четыре девятьсот. На Удмуртской за эти деньги вы больше ничего не найдёте. Если решаете, лучше не тянуть. — Решаем, — сказала Наталья. — Муж сейчас подойдёт. Валерий стоял на лестничной площадке и говорил по телефону. До Натальи долетали обрывки: «Мама, ну я же сказал… Да… Вечером заеду». Потом он зашёл, сунул телефон в карман и огляделся. — Ну? — спросила Наталья. — Нормально, — сказал он. — Светло. — Нормально? Валера, тут балкон застеклённый. И маленькая комната окнами во двор, там тихо. Ты посмотри. Он посмотрел. Постоял в дверях маленькой комнаты,

— Вот Анечка у нас молодец, — сказала Полина Сергеевна и положила невестке на тарелку ещё один голубец. — Квартирку себе купила. Сама. Умница. Не то что некоторые. Алина, сидевшая напротив, фыркнула и отвернулась к окну. Её пятилетний сын Тёма возил по скатерти машинку между тарелками. — Мама, — сказал Кирилл. — Ну хватит. — А что я сказала? Я же хвалю. — Свекровь вздохнула. — Просто обидно. У одних две комнаты на двоих, а другие втроём в двушке друг у друга на головах. Алиночка с Тёмой на раскладном диване спят. Я на кухне на кушетке. Ну это так, к слову. Анна ела голубец и молчала. Этот разговор повторялся каждое воскресенье уже полгода. Менялись только слова. Квартиру Анна купила девять лет назад, в двадцать шесть. Двушку в Сормове, на пятом этаже панельного дома, пятьдесят четыре метра, вид на трамвайное кольцо. Она тогда работала медсестрой в областной больнице, в хирургии. На первый взнос копила три года. Брала все ночные дежурства, какие давали. В выходные ходила по частным вызо

Карточки для рассадки Екатерина подписывала сама. Тушью, тонким пером, которое купила ещё в институте, когда ходила на курсы каллиграфии. Белый плотный картон, золотистая рамка по краю, имя гостя посередине. За неделю до свадьбы она сидела по вечерам за кухонным столом и выводила буквы, пока не начинало ломить запястье. Сначала карточек было сорок. Потом семьдесят две. «Тётя Нина (Сызрань)». «Дядя Толя». «Галина Сергеевна с мужем». «Двоюродная бабушка Шура». Половину этих людей Катя ни разу в жизни не видела. Некоторых не видел и Владимир. — Кто такая Галина Сергеевна? — спросила она его в четверг, держа в руке очередную карточку. — Мамина подруга по работе, кажется, — сказал Владимир из комнаты. — Или крёстная Зойки. Не помню. Мама сказала, обязательно. Катя подписала карточку и положила её в коробку к остальным. Свадьбу они начали готовить в марте, сразу после того, как подали заявление в ЗАГС. Регистрацию назначили на последнюю субботу сентября. Сели вечером на её кухне, в её малень

Папка с документами на квартиру лежала у Валерии на верхней полке шкафа в спальне. Договор долевого участия. Акт приёма-передачи. Кредитный договор. Выписка из реестра. И сто шестнадцать квитанций об ипотечных платежах, сложенных по годам и перехваченных резинками. Валерия была провизором и привыкла к порядку в бумагах так же, как к порядку на аптечных полках. Двушку в новом доме на Южном в Твери она купила в двадцать семь. Первый взнос собирала пять лет: работала в аптеке днём, брала ночные смены в круглосуточной, ни разу не ездила в отпуск. Ипотеку взяла на десять лет. Платила сама, каждый месяц, с первого дня, иногда отказывая себе в самом простом. С Михаилом она познакомилась, когда до конца ипотеки оставалось около пяти лет. Большую часть долга к тому времени она уже выплатила. Михаил был плиточником, работал по частным заказам, умел красиво ухаживать и красиво говорить. Через год они расписались. Он переехал к ней. — Лера, я тебе помогать буду, — обещал он. — Ипотеку вместе добьё