Решил выставить, чтоб скоротать время до льда, несколько рассказов и, может быть, повестей, если хватит терпения печатать.

Всё равно, кроме чтения, дел никаких нет.
ОТЕЦ.
/рассказ из цикла: "Донецкие рассказы/
Зима давно перевалила за свой пик. Шёл 2023 год. Близилась годовщина НАТО-РОССИЙСКОЙ войны. Да. Именно так. По крайней мере, на фронте так считают все. Вплоть до генералов. Только публично об этом не говорят. Мы лупцуем их, они лупцуют нас, по возможности. Бывает и получается, но... Мы научились воевать за этот год. Многому научились. Даже противника уважать. Ведь они такие же, как и мы: одной крови. Только испорченные, возомнившие себя чуть ли не родоначальниками человечества. Даже фамилии у многих русские. И дух воинский такой же. А ещё зла прибавилось у нас, а шапкозакидательство исчезло. Да многое изменилось. И не только снаружи, больше внутри. А главное, мы поняли, с кем воюем. И они нам вовсе не братья.
Я, лейтенант добровольческого батальона Луганской армии, теперь Российской, Кирилл Наумов, медленно, погружённый в свои невесёлые думы, брёл по припорошенной мягким, порхающим и сейчас, снежком дорожке через городское кладбище к центральному выходу. Уж больше месяца прошло, как я остался сиротой, лишившись сразу, в один час, обоих родителей. Натовская ракета (не знаю, какая, да и неважно это совсем) угодила точно в наш дом на окраине города с яблоневым садиком, развалив его на мелкие части и похоронив под обломками моих отца и мать. Их откопали уже неживыми. Мне сообщили слишком поздно, и я еле успел на похороны, примчавшись на БМВ прямо на кладбище. Поминки справляли у соседей. Впрочем, мне кусок в горло не лез. Я только лишь изредка поднимал рюмку за упокой души моих незабвенных, ещё совсем не старых предков. Не любил я это дело, не люблю и до сих пор. Слёзы душили меня, и я то и дело опускал голову к столу, наверное, боясь показать слабину, да и лицо красное от слёз. Мальчишество, одним словом. Мужчины тоже должны иногда плакать и не стыдиться этого. Разговорам за столом не вникал, не прислушивался. Мне это застолье поминальное, накрытое по доброте душевной соседями, казалось неестественным и даже инородным. Слова полетали мимо меня неразборчивыми звуками. Я даже их смысла не улавливал, словно лишился всех чувств сразу, кроме неожиданно свалившегося на мою двадцатилетнюю голову горя. Мне казалось, что мир вместе с родителями исчез, растворился в моём сознании, как в кислоте. Ещё совсем недавно я этого не понимал. Не понимал, что значили для меня отец и мать. Не вникал в суть их через чур правильных наставлений и несправедливых, как мне казалось, попрёков. Отмахивался от них, как от назойливых мух, надувал губы и запирался в комнате. Я и воевать то пошёл скорее наперекор им, чтоб от опеки избавиться.
Никто не утешал меня, не хлопал по плечу, не гладил по голове, успокаивая, не говорил ласковые ненужные слова. И это было правильно тогда. Иначе я раскис бы окончательно и превратился бы в никуда негодную размазню. Горе - оно и в Африке горе, и его надо, как мне казалось, пережить самому, переварить внутри себя и смириться, как со свершившейся непоправимой действительностью.
Но вот уже сорок дней прошло, а чувство потерянности не отпускало. Я лез на рожон. Захлёстывала месть, всепоглощающая и неуёмная, порой необузданная, которая крошила зубы и кусала в кровь губы, но командир умело гасил её, подавляя меня иногда даже приказной жёсткостью, а то и матом. И я потихоньку мягчил, приходил в себя.
И вот снова я на кладбище. Сорок дней. Я их даже не заметил. Командир напомнил и дал краткосрочный отпуск. Теперь возвращаюсь обратно. Скорей на фронт. Там меня ждут. Я нужен товарищам, а они мне. Всякое бывало. Как-никак, код уже вместе воюем. С самого начала этой ненавистной и беспощадной войны, куда я пришёл девятнадцатилетним парнишкой. Добровольно пришёл. С молчаливого согласия отца. Даже мать, бросив голосить, благословила меня в добрый путь и перекрестила иконкой в дорогу. Я знаю: отец бы тоже пошёл, но у него проблема с лёгкими, после аварии в шахте. Инвалид, одним словом. Боится быть обузой на передовой. Но он бы ещё пожил. Я знаю. А тут такое...
И пусть это кто-то называет СВО, даже президент (ему положено). Нет, это самая настоящая война, уверяю вас. Война на уничтожение друг друга. Не менее жестокая, чем предыдущая, с более обширными и изощрёнными техническими возможностями убийства себе подобных. Но... лучше мы их, чем они нас. Иначе беда всем живущим за нашими спинами людям. Потому мы так и воюем зло.
А снежок всё порхал редкими, но крупными, словно перья, хлопьями, и медленно, в совершенном безветрии, как падающие умирающие листья в позднюю осень, ложился под ноги, на камуфляж и даже на лицо. Я снежинки не смахивал, наслаждаясь их мягкой холодностью. Они тут же таяли, увлажняя и остужая горячечное от непомерной скорби и воспоминаний лицо. Небо выцвело и казалось однообразным и бесформенным. Дальние высотки домов тонули в нём, будто в перевёрнутом океане. Показалась арка главного входа, и я ускорил шаги. Ждали дела, фронт и товарищи.
Неожиданно справа, за ближайшим рядом старых могильных оград, краем глаза я уловил какое-то еле заметное шевеление, раздался едва слышный, короткий, будто вырвавшийся наконец то изнутри на свободу, всхлип. Тут же другой, более протяжный и громкий, похожий на стон. И всё стихло. Я остановился в нерешительности. "Может быть помощь моя кому-то надобна? Мало ли что? Всякое бывает. Особенно в военное время", - подумалось мне. И, протискиваясь бочком между оград, двинулся в сторону предполагаемого горя. Не утешить, поддержать, если нужно, а то и помочь. Горе, оно, как чужая тётка или злобная мачеха - не спрячешься, не загородишься. Найдёт. Здесь поддержка нужна, пусть и не назойливая, участие. Или просто постоять рядом. Помолчать. Я этого раньше не понимал. Почему-то всплыла в памяти детская сказка Корнея Чуковского "Федорино горе". До сих пор наизусть её знаю. Если бы не командир, не ребята, так и сгинул бы наверняка напрасно. Даже не отомстив по-настоящему. Так что, не всегда одиночество способствует выздоровлению. Я, хоть и молод, но уяснил это накрепко.
Минуя последнее препятствие в виде толстого дерева чёрного тополя, я увидел человека в воинском бушлате, сидящего ко мне спиной на небольшой лавочке у изголовья свежей, укрытой венками могилы, ещё не обнесённой оградой. Он прислонился лбом к кресту и бесшумно и безутешно плакал. Лишь вздрагивающие плечи выдавали его состояние. Совершенно седые волосы с едва наметившейся проплешиной на макушке были в снежной, уже не таявшей подмёрзшей корочке. Но он этого даже не замечал. Видимо, сидел здесь уже давно. Полбутылки водки и стакан стояли у ног прямо на земле. Траурные чёрные ленты бессильно касались земли, припорошённой снежком. Яркие цветы, вплетённые в искусственный лапник, казались неуместными на этом горем убитом фоне.
Мне стало неловко, и я остановился в нерешительности, раздумывая: подойти и спросить или неслышно вернуться назад, пока человек меня не заметил, и неожиданно (я даже вздрогнул) услышал:
- Ну, проходи, коль зашёл. Чего встал? Чай, не пугало. Бери, вон, чурбак, лейтенант, да присаживайся рядом (и когда он успел рассмотреть?) Скамеечка больно мала для двоих. Не обессудь.
Я поперхнулся и посмотрел на говорившего. На меня смотрело бледное измученное лицо с блеклыми, почти неживыми глазами, в грязных, ещё влажных потёках на щеках и скулах, но чисто выбритое, видно, по привычке. Бледные губы в мелких уже заживающих ранках. Плечи широкие и покатые. Ростом, как я определил, выше меня, но спина сгорбилась, словно придавленная невидимой тяжестью, и казалась старческой. На бушлате погоны капитана. Он оторвался от креста, отстранённо посмотрел на меня и сиповато, вроде, как простуженно, с небольшой хрипотцой буркнул:
- Садись, садись. Составь компанию. Пожалуйста. Тошно мне в одиночестве здесь который день находиться. Не с кем словом перемолвиться. Одичал уж. Жена в больнице. Слегла. И меня видеть не хочет. Виноватым меня считает. Ну, да бог с ней. Да и права она, наверное, - вздохнул он и закрыл лицо ладонями. - Давай, выпьем, что ли. Помянем раба божьего. Ты знаешь, лейтенант, сколько не пью, а всё не берёт. Забыться хочу, а не получается. С ума сойти можно. А мне завтра на фронт отбывать. Я командир штурмовой группы. И меня ждут. А как я в таком состоянии? Поверят ли мне ребята? - мучительно промычал он последние слова.
Я подкатил чурбак поближе к капитану и присел рядом с ним. Взял наполовину наполненный стакан из его рук и посмотрел прямо в его глаза.
- Кто? - спросил коротко.
- Сын, - так же коротко ответил он и добавил. - Единственный. Жене нельзя было больше рожать.
Мы выпили. Поочерёдно. Из одного стакана. Второго просто не было. Я, как полагается, перекрестил могилу, тихо прошептал: "пусть земля тебе пухом будет", - и плеснул на холмик немного водки. Капитан подхватил горсть снега, скопившийся на лавке, и, запихнув в рот, произнёс, пристально всматриваясь в моё лицо:
- А ты похож на него, лейтенант. Не уловлю чем, но похож. Тебе сколько лет?
- Двадцать.
- А ему, - кивнул он на могилу, - двадцать должно было скоро исполниться. В мае, - простонал он сквозь зубы и зажал виски ладонями. - Понимаешь? Двадцать только! Да успел ли он поиметь девчонку, я даже не знаю? Не зна-ю! Понимаешь, лейтенант?! Ты, вот, имел? - посмотрел он на меня красными воспалёнными глазами. - Впрочем, что это я? - отмахнулся он рукой - Околесицу какую-то несу. Не хочешь, не отвечай.
Я подумал: " а почему бы и не ответить".
- Да была у меня девчонка одна. Катей звали. Учились в одной школе. Потом она в Донбасс уехала. В университет. Год встречались. Пожениться хотели. В будущем. Домой приводил знакомиться. Да ракетой её... В клочья. Говорили: даже хоронить было нечего. Там всё перемешалось: плоть, земля, камни, железо, - скрипнул я зубами. - Я потом узнал это. От её родителей. В добровольцы пошёл. Теперь лейтенант. А сорок дней назад отца с матерью похоронил. В доме их смерть настигла. Под обломками. Мы на окраине жили. Вот, краткосрочный отпуск дали. Сорок дней сегодня. Теперь возвращаюсь. В части нужно быть завтра. Да идти некуда. Так я лучше прямо сейчас на передовую. Там проще, товарищ капитан. Там ты не один.
- Послушай, как тебя зовут? - неожиданно спросил капитан, повернув ко мне лицо. - А то всё лейтенант, да капитан.
- Кириллом звать. А фамилия Наумов.
- А меня Сергеем Николаевичем зови. А сына, - кивнул он на могилу, - Женькой. Звали... В прошедшем времени... Никак не привыкну. Да и можно ли? - потянулся капитан к бутылке. - За знакомство, что ли, - налил мне и выпил остатки из горла. - Я их бить, я их колошматить буду. Только вернусь, - процедил он сквозь зубы и ударил кулаком по коленке. - Прикажу, пленных не брать. Этот приказ ребята с удовольствием выполнят. Всех их туда, сволочей! В землю их! В землю! Нет. Не закапывать. Пусть кормом для ворон и собак будут. Только так, - уронил капитан голову в ладони и тихо, почти неслышно завыл. Плечи мелко затряслись, сквозь пальцы просочились слёзы.
Я не знал, что делать: то ли успокаивать, говоря, может быть, совсем никчёмные слова, то ли оставить всё, как есть, и положиться на самотёк, мол, всё само собой образуется. Но капитан вдруг поднял голову и совершенно трезво и спокойно произнёс:
- Ты извини меня, Кирилл. Не каждый день хоронишь сыновей. А если он у тебя один... Для кого теперь жить? Не по завету это Божьему. Родитель не должен раньше себя хоронить своих детей. Это я точно знаю. Но, видишь ли, у войны оказывается свои законы. И не залезешь каждому в душу, не углядишь пустоту за ней, черноту, не распознаешь гниль. Одним словом, сплошной "Вечный зов". Читал? - спросил он, впрочем, не ожидая ответа.
Я до войны ещё, пытался писать что-то, будучи ещё подростком. Даже однажды напечатали в газете мой небольшой очерк "Мой родной край под обстрелами". Поэтому меня заинтриговали слова капитана. Я уловил в них не только боль от утраты родного человека, но и что-то другое: неясное и непонятное. Даже тайное, я бы сказал. Выпитое придало мне смелости, и я спросил приглушённо:
- Сергей Николаевич, а как погиб ваш сын? Расскажите, пожалуйста. Если, конечно, можно. Если... - замялся я, как споткнулся.
- Да понял, Кирилл. Понял. Переживу как-нибудь, - вздохнул он и ещё больше помрачнел. - С чего начать только. Но, как сказал давно великий Конфуций: "Не знаешь с чего начать, начни с начала". Попробую. Только не перебивай. Все вопросы, если будут, потом. Может мой рассказ и поможет тебе выжить в этой войне. Сделай только правильные выводы. Ну, так слушай.
Капитан стряхнул снежную корку с головы, подпёр подбородок кулаками, о чём-то задумался, видимо, собирался с мыслями. Взгляд его блуждал по земляному холмику, пока не сосредоточился на кресте. Я ожидал, помалкивая, и всё равно голос его раздался неожиданно для меня.
- Я не кадровый военный. Учитель бывший. Война заставила меня надеть погоны. Да и капитаном я недавно стал. Командира штурмовой группы ранили тяжело, и меня назначили на его место, повысив в звании.
К нам прислали пополнение. Взвод новобранцев. Все добровольцы. Прошли обучение в учебном лагере. Всё, как полагается. По уму, как говориться. Все ребята крепкие, молодые. Красиво в шеренге смотрятся в новом обмундировании. И среди них мой сын. Я даже оторопел от неожиданности. Зажмурился. Но картинка осталась прежней. Да, сын. Мы нечасто, но созванивались.. Я думал, что он продолжает учиться в Луганске в строительном институте. И жена ведь помалкивала. Непростые отношения у нас были и до войны. Созванивались редко. Но не об этом речь. Потом я узнал от него все подробности, но тогда... Словом, округлил я глаза, но виду не подал. Сформировав из новичков взвод, назначив командира, я вызвал сына к себе. Обнялись. Поговорили, конечно. Он даже извинился за обман. Оказывается, он матери сказал, что уезжает, как лучший студент курса, в Москву на практику. Мать в дорогу его собрала, платочком, как говориться, помахала, высунувшись в окошко. Провожать себя он ей не разрешил, сославшись, что провожатая у него уже есть. Соврал? Может быть. Теперь не узнаешь. Потом я переговорил с каждым из прибывших. Обычное дело: кто? откуда? чем занимался на гражданке? что сподвигло на подвиг? Объяснил обстановку. Ввёл, короче в курс наших дел. Я командир, а не комиссар, - вздохнул он.
- Ну, а теперь о главном, - уронил капитан лицо в ладони. Долго тёр ими набухшие, красные от недосыпа, видимо, глаза, встряхнулся и продолжил:
- "Птички" обнаружили за полем в мелколесье маневренную группу хохлов, за которой мы давно охотились. У них на бронетехнике и орудиях особый знак нарисован. Как у эсэсовцев - череп с костями, только на фоне украинского флага.. Они лупили из гаубиц и ракет по городам и весям. И только. Старались не засвечиваться в боестолкновениях. Стреляли именно по скоплениям людей, вокзалам, детским садам и школам. В общем, принести как можно больше горя, посеять панику. Да знаешь ты, что я тебе объясняю. Ты заметил Кирилл: дети перестали смеяться на улицах, в школах и в садиках, а может и дома, радоваться игрушкам и играть во дворах. Они перестали верить взрослым. Стали бояться их. Эти фашисты лишили их детства. Понимаешь? - поднял он голову и вопросительно посмотрел на меня, словно ожидая ответа. Но я только кивнул, и капитан, удовлетворённый этим, продолжил:
- Видимо, свои наводчики у них в нашем тылу имеются, ну, и беспилотники, конечно. Но ими пусть другие службы занимаются. У нас другие задачи.
- Долго мы добирались до них. Сутки. Хорошо погода испортилась. "Птички" не докучали. Гладко всё вышло. Ночью окружили мы лесок тот. Со всех сторон. Как говорится: мышь не проскочит. Окружили тихо и незаметно. По крайней мере, нацики не показали, что обеспокоены. Предстояло сжать это кольцо и уничтожить врага. нет, мы не одни были, конечно. Несколько групп. Моей предстояло передвигаться через довольно широкое поле. Я посмотрел на небо. Оно было некрасивое: хмурое и, как мне показалось, навязчивое. Притягивало, что ли. Подвывал довольно таки резвый ветерок, качал над головой посечённые осколками ветки израненных деревьев, гнул к земле стебли не совсем засыпанного снегом ковыля, поднимая местами змеевидные позёмки.
- Не поверишь, лейтенант, но в груди что-то защемило. Пот на лбу выступил. Чувствую, что не только на любу. И мурашки по телу забегали. Да быстро так. Как настоящие. Кусаться начали. Я ещё подумал: да откуда им здесь, зимой, взяться? Тесно в одежде стало и тревожно. Закурить захотелось, аж слюни потекли. Подумал: "Всё ли предусмотрел? всё ли правильно прикинул?" "Да вроде ничего не упустил", - ответил сам себе и немного успокоился. Операция то уж не первая, сотая может быть. Кто считал? И наваждение постепенно прошло. Отпустило и тело. "Не смотри больше на небо", - приказал себе и окончательно успокоился. А тут и арт подготовка началась: долгая и внушительная. Лесок сотрясся от взрывов. В воздух взлетали даже деревья. Видимость закрыли поднятые вверх снег и дым в перемешку с землёй. Даже до нас долетел тошнотворный запах смерти. Там был ад. Кто в нём мог выжить? Нам оставалось только зачистить. Я дал команду, и мы двинулись. Новобранцев я поставил позади. Пусть учатся. Опыта набираются. Так спокойней. Воинами не сразу становятся, закрыл глаза капитан.
- Но оказывается выжили, - встрепенулся он снова, затолкав в себя поглубже, видимо, вновь вспыхнувшую боль. - Навстречу нам понеслись очереди: редкие, но не менее смертельные, с какой стороны не посмотри. Им терять было нечего. Понимали: так и так их смерть ждёт. Над ухом вжикнуло. Раз, другой. Я приказал залеч. Уточнил потери. Не было. Только двое раненых, и то не тяжело. Связался с с артой, попросил ещё залп дать, уточнив координаты. Пусть уж лучше железо поработает, чем своими ребятами рисковать. Сообщил другим командирам. И снова пошли в атаку. До леса чуть оставалось. Один бросок. Навстречу два-три "калаша" заработали. Мы тоже ответили огнём и приготовили гранаты. Я знал, что мои ребята орлы, и никогда не подведут в бою, не попятятся и не спрячутся за спины других. А потому не имел привычки оглядываться назад.
Короче, кончили мы тех выживших нациков. Зачистили, так сказать, этот лес со своей стороны. Слышу, другие группы тоже подходят. Пленных не было. Да и не нужны они были. Зачем? Мы их заранее обрекли. Послал сержанта узнать потери, а самприсел в ожидании в окопчике и прислонился к стенке. Полез в карман в поисках сигарет, но вспомнил, что бросил курить недавно и огорчился. Рядом никого не было, чтоб "стрельнуть". Вопреки себе, снова посмотрел на небо. "Теперь можно", - подумал. Выглянувшее солнце окрасило окружившие его облака в необычный для этого времени ярко-красный цвет и тут же скрылось вновь. Сердце недобро шевельнулось, как тогда, перед атакой. А сержанта всё не было. Я не мог больше ждать и пошёл к своим, нервно вымеряя шаги. Увидел толпу. Там творилось что-то невообразимое, и я побежал, - Сергей Николаевич резко дёрнулся, чуть не свалившись со скамейки, лицо его исказилось до неузнаваемости, он сжал зубы, чтобы не застонать, но слёзы помимо воли заполнили его глаза и выплеснулись наружу, на щёки. Он поднял глаза в небо. Наступило молчание: тягостное и какое-то колючее, до печёнок доставало. Я боялся пошевелиться, чтоб случайным шумом не нарушить отцовское горе. Просто, сидел тихо и ждал. Я чувствовал, что услышу продолжение, и оно будет не совсем обычным.
- Когда я раздвинул круг своих солдат, крики сразу умолкли. Я увидел, как двое моих парней избивают ногами новобранца: жестоко и насмерть. Тот не отмахивался, только закрывал избитыми до костей ладонями лицо и сдавленно взвывал на каждый принятый удар. "Отставить! - гаркнул я и отшвырнул их в стороны. - Вы что делаете?! Под суд захотели? Это же товарищ ваш. Что он мог сделать такого, за что так кромсают? Струсил? Но это бывает впервые.
И тут кольцо солдат медленно разомкнулось с противоположной от меня стороны. У меня потемнело в глазах. Куда-то вдруг исчезли люди, деревья, небо. Я бы упал, но меня поддержали, и сознание медленно прояснилось.
На снегу сын мой лежал. Лицо удивительно белое, даже сквозь налёт копоти и прилипших частичек земли, и всё равно родное. Неподвижные глаза, мои глаза, понимаешь, лейтенант, в небо смотрят и не моргают, и я не понимал почему. Губы застыли в улыбке, обнажая стиснутые смертью зубы. Но я и этого не понимал. Я думал: раз он улыбается, значит, сейчас встанет, прижмётся ко мне и скажет мне пару ласковых слов. А я тоже улыбнусь, хлопну его по плечу, погрожу пальцем: не шути, мол, так больше, и обниму, как всегда. Я смотрел на сына и ждал, не веря своим глазам и не слышал, не замечал никого и ничего вокруг.
Потом, когда столбняк прошёл, я упал на колени, приник к Женькиному телу и зарыдал, поглаживая его заствышее лицо, губы, волосы, старался согреть дыханием то руки, то губы. "Прости, сынок, что не меня", - шептал я и не мог остановиться. Я в Бога поверил только здесь, на фронте, а теперь проклинал его. Но он, видимо, не услышал меня. Не покарал за дерзкие слова. Да и дело ли ему до каких-то людишек? До их горестей и страданий. Вон, детишки гибнут, а он молчит, бездействует, а убийцы здравствуют и жируют до сих пор. Разве кто наказан Всевышним? На себя надо надеяться, а не на Бога, лейтенант. На себя и на товарищей. И карать, и ещё раз карать! - ударил снова кулаком по коленке капитан.
- Когда я посмотрел вокруг себя, - продолжил Сергей Николаевич после продолжительного молчания, - смеркалось уже. Никто не ушёл. Ждали: упорно и зло. Новобранец всё ещё лежал на снегу и постанывал: глухо и жалобно. Попытался отползти под моим взглядом, но его ударом ноги вернули обратно в круг. Мой сержант подошёл ко мне и помог встать.
- Кто это? тихо спросил я, смутно догадываясь, что услышу.
- К нам вместе с новенькими пришёл, - глухо проговорил сержант. Это он вашего сына убил. В спину. Думал, видимо, в суматохе никто не заметит.
- За что? - недоумённо простонал я и растерянно посмотрел на лежащего. Тот заскулил и зарылся лицом в снег, и я сразу понял, что мне сказали истинную правду. Но я всё же спросил:
- А свидетели есть?
Из круга вышли два новобранца.
- Мы свидетели, - сказал один из них. - Мы отстали ото всех. Не такие быстрые оказались. Да и струхнули немножко, честно скажу, когда засвистело вокруг. И тут вы скомандовали "ложись". Мы и зарылись в снег рядышком. С одного села мы. С детства друг друга знаем. А когда все пошли в атаку, тут он, - кивнул боец в сторону лежащего, воровато оглянувшись, и дал очередь в спину вашего сына. Тот как раз перед ним бежал. Ну, мы его и прихватили, скрутив, с собой. Приволокли к лейтенанту и рассказали всё, что видели, - повернули они головы в сторону командира взвода.. - Потом вернулись за вашим сыном.
- Они правду говорят, товарищ капитан, - проговорил лейтенант, подходя ко мне. - Я тоже, было, сначала не поверил. Но раны то все сзади. И вот, что я обнаружил в его карманах, - и он протянул мне сотовый телефон. - Очень любопытные вещи я там нашёл. Оказывается, один убитый им солдат стоит пять тысяч долларов, я - десять, а вы, товарищ капитан все двадцать тысяч. Дёшево же они нас ценят, командир. Как вы думаете? Там расценки на майора, полковника и даже генерала есть. А вот и камера на автомате. малюсенькая такая. Вроде пуговички. Сразу и не разглядишь. Видимо, для доказательств. А вот к банковской карте подобраться не смог пока. Пароль нужен. А эта тварь молчит. Ну, ничего. Скажет. Я раньше, как вы знаете, в ФСБ служил. Знаком немножко с такими делами. Проморгали, значит, товарищи, - сощурился он в задумчивости. - Ну, что делать будем, Сергей Николаевич? Я бы расстрелял прямо здесь. Чего следствия и суда ждать? Не должна такая мразь на свете жить. Посмотри на ребят. Зубы крошатся.
- И знаешь, Кирилл, растерялся я. Долго стоял и думал, думал и осмысливал. И не понимал. Ничего не понимал. Хотелось ли убить? Да. Очень хотелось. Но не застрелить. Не достойны предатели пули. Было желание задушить, растерзать, распять даже собственной рукой. Но я сказал: "Скоро ночь. Найдите крепкий блиндаж и заприте до рассвета. Утро вечера мудренее. Остаёмся здесь. Укрепляйтесь. Может, полезут. Ты знаешь, что делать. А меня с сыном оставьте. Тоже до утра. И... оставь сигареты", - Сергей Николаевич замолчал и нервно прикурил. Первый раз с нашей встречи. Приятно пахнуло дымом. Я не курил, но почему-то всегда любил находиться в окружении курящих людей. Даже женщин не порицал за это.
- И что стало с убийцей? - спросил я.
- С убийцей, спрашиваешь? - глубоко затянулся капитан, выпуская дым через нос. - Утром его в петле нашли. Сам повесился или повесили орлы мои, я не знаю. Я не расследовал. Да и не докладывал никому о случившемся. Часовой клялся, что никаких посторонних не было. Да я, собственно, и не спрашивал. Вот и вся история, - погасил он сигарету о край лавки.
Неожиданно вдали послышалась весёлая танцевальная музыка, которую обычно играют в барах и ресторанах. Она приближалась. Раздался глупый и неуместный, повизгивающий девичий смех, вслед за ним ещё не окрепший мужской. По тропинке, по которой проходил недавно я, шла в обнимку пара, целуясь на ходу, посматривала на могилы, каждый со своей стороны и, показывая пальцами на них, прыскала смешками поочерёдно. Как они здесь оказались? На экскурсию пришли, что ли?
Сергей Николаевич побледнел и вскочил на ноги. Я вслед за ним.
- Эй, вы, нетопыри! Музыку выключите! Или не знаете, где находитесь? - прохрипел он надрывно. - Может, танцы ещё устроите?
- А что? Может, и устроим, - раздалось нахальное в ответ. Девчонка хтхткнула.
- Даже так! - вскипел от такой наглости капитан и выскочил на тропинку. Я за ним следом. Не то, чтобы помочь. Нет. Он, по-моему, в помощи не нуждался. Я думаю, и с десятерыми такими, довольно таки крепкими юнцами, справился бы. А чтобы последствия его разбирательства не были бы слишком тяжкими.
Музыка, взвизгнув последний раз, разлетелась на осколки, врезавшись в дерево. Намалёванная, косматая девица от ужаса подпрыгнула высоко и краем шубки повисла на оградке, дико визжа. "Хорошо, что не попкой", - успел подумать я. Парень взвился в воздух и, пролетев несколько метров, смачно грохнулся в сугроб рядом с деревом, зарывшись в него головой. "Хорошо, что не в ствол", - удовлетворённо хмыкнул я и упёрся в грудь капитана руками, останавливая его дальнейшие намерения. Девица всё ещё висела на оградке и болтала, всхлипывая, ногами в воздухе. Глаза её и румяна разные потекли от слёз грязными ручейками, запачкав даже снег внизу. Я легко снял её и поставил на землю. "Беги, а то по заднице надаю, - шепнул я ей. - Помоги своему ковбою подняться и убирайтесь. Здесь вам не бар." Но парень уже выбрался самостоятельно и, отбежав подальше, истерично прокричал:
- Ну, вояка, подожди! Ты ещё не знаешь, с кем связался! Я сын депутата! Понял? Завтра ты уже рядовым будешь!
Сергей Николаевич сделал, было, шаг в его сторону, как парень подскочил и бросился прочь, оставив в растерянности свою подругу нам на съедение. И она, размазывая оставшиеся на лице краски, поплелась к выходу. Мы переглянулись и коротко улыбнулись друг другу.
- Пойдём и мы, что ли? - вздохнул капитан. - Завтра нам обоим на фронт. Надо выспаться. Ко мне пойдём. Ведь тебе, как я понял, переночевать негде. Пойдём, пойдём, - взял он меня под руку, видя мою нерешительность. Я уговаривать себя не стал.
- Вот, скажи, Кирилл, - произнёс он глухо. - Откуда такие берутся? И это у нас, в Луганске, где война. Вон она, рядом совсем. Несколько десятков вёрст. А в Москве? Там таких тысячи. Что они знают о войне? Думают ли о ней? Любят ли страну свою, которая всё им дала, защищает и оберегает. Нашими, между прочим, с тобой жизнями. За что мы боремся? За голых певичек по телеку или за дам светских, которым деньги девать некуда? Да и мужики не лучше. Как бабы: крашеные, капризные, надутые. Вечеринки, шоу разные, концерты. Им что, всё до фени? Мне кажется, что они при любой власти власть их кормящую готовы продать. Была бы цена подходящая. А раздеться... да плевать. Это даже проще. От стыда купюрой прикрыться можно. Ты, вот, молодой. Ответь мне: за кого мы жизни кладём? за что калечимся? Вот за таких, которые слиняли только что или за тех - в телеке?
- Нет, Сергей Николаевич, тут вы не правы, - ответил я с убеждением. - Не за них мы воюем. Таких мизер. Они не вся Россия. Мы за Родину бьёмся свободную, которая без кнута и пряника. А ещё за будущее. Всегда так было. Во все времена. И я уверен в этом. Есть ведь ещё матери, старики и сестрички, детишки наши, в конце концов. Да вы лучше меня это знаете.
- Спасибо тебе, Кирилл. А то я уже разуверовался. Сомневаться стал. Вот и мальчик мой такой же был: умница, начитанный. Стоить хотел. Восстанавливать край родной. Да вот, видишь, оно, как бывает. Ни в одной книжке не сыщешь., - вздохнул он, посмотрел на меня и неожиданно предложил. - Переходи в мою группу. Ты мне как сын стал за эти короткие часы. Я согласую с командованием.
Мне тоже показалось, что я как бы сроднился с этим человеком, душой прикипел, и я подумал: может быть, мы и поможем друг другу оттаять и, если не залечить совсем, то хоть зарубцевать нанесённые этой ненавистной, но необходимой, войной жестокие раны.
- Хорошо. Пусть будет так, - сказал я. - Идём домой... ОТЕЦ.
Сергей Николаевич посмотрел на меня благодарно.
февраль 2024 г.