Ключ от двери, которой нет.

Вена встретила меня дождём – тем самым, что идёт только в городах, где время забыло своё имя. Я шла по Шток-им-Айзен-Плац, и капли падали на брусчатку так тихо, словно кто-то очень давно шептал молитву, которую никто уже не помнил. В кармане пальто лежал ключ – старый, бронзовый, с головой льва на головке. Я нашла его утром в кармане платья, которого у меня никогда не было. Платья из тяжёлого бархата, с вышитыми на рукавах звёздами. Я точно знала, что его не существует, и всё же чувствовала его вес на плечах, когда ветер дул с Дунайского канала.
Кафе "Хофман" – маленькое, с бархатными креслами цвета ночного неба и запахом корицы – встретило меня тишиной. За угловым столиком, как всегда, сидел старик с газетой. Он не читал её – я знала это, потому что газета была датирована 14 октября 1527 года. Он просто держал её в руках, словно это был якорь, удерживающий его в этом веке. Я заказала меланж – чёрный кофе с молочной пеной – и села у окна.
На подоконнике дремала серая кошка. Она открыла один глаз – янтарный, как старое стекло – и посмотрела на меня с таким видом, будто мы уже встречались. Возможно, в другой жизни. Мураками сказал бы, что кошки – это единственные существа, которые помнят все наши жизни сразу. Я погладила её по голове, и она замурлыкала так тихо, что звук этот был похож на лютню, играющую где-то за стеной.
В отражении витрины я увидела её.
Она стояла по ту сторону улицы – женщина в тёмно-синем платье с высоким воротником, с волосами, заплетёнными в косу, обвитую жемчугом. Она смотрела прямо на меня, и в её глазах было то же самое, что и в моих – ожидание, смешанное с усталостью человека, который слишком долго смотрел на дорогу. Я подняла руку. Она подняла руку. Но между нашими ладонями лежали пятьсот лет, и я знала, что если я выйду на улицу, её уже не будет. Будет только дождь и запах мокрой бронзы от памятников.
– Вы её знаете? – спросил бармен, вытирая стакан.
– Нет, – ответила я. – Это я. Только другая.
Он кивнул, словно это было самым обычным делом в мире. В Вене такие вещи случаются – здесь время тонкое, как паутинка, и иногда сквозь него проступают силуэты тех, кто жил до нас. Или тех, кто будет жить после.
Ключ в моём кармане стал тёплым.
Я вспомнила его – человека с моста Карлова, которого никогда не существовало в моей жизни, и всё же я помнила его голос. Он говорил медленно, с акцентом, который не принадлежал ни одному известному мне языку. "Ты ждёшь меня, – сказал он тогда, или сейчас, или тогда, когда брусчатку укладывали руки каменщиков в кожаных фартуках. – Но ты ждёшь неправильно. Ты ждёшь, как ждут поезда – смотришь на часы и на рельсы. А меня нужно ждать, как ждут рассвет – просто зная, что он придёт."
Я допила кофе. Пена оставила на губах белый след, и мне показалось, что это след от поцелуя, который случился четыре века назад и дошёл до меня только сейчас, потеряв по дороге почти всё тепло.
На улице дождь кончился. Небо стало цветом старого серебра, и фонари зажглись раньше времени – или позже, я уже не могла разобрать. Серая кошка вышла из кафе следом за мной и шла рядом, не отставая, словно провожатый из другого века. Я шла по Кёрнтнер-штрассе, и витрины магазинов показывали мне не манекены в осенних коллекциях, а сцены из чужих жизней: рыцарь, точащий меч у камина; женщина, пишущая письмо при свете свечи; ребёнок, бегущий босиком по полю, которого больше нет на карте.
На углу Грабена я остановилась. В люке тротуара, под стеклом, горела свеча. Настоящая, восковая, с маленьким язычком пламени, который не дрожал, хотя мимо проезжал трамвай. Я наклонилась и увидела, что рядом со свечой лежит записка. Почерк был знакомый – мой, но написанный правой рукой, хотя я левша.
"Не ищи его в лицах. Ищи в тишине между ударами часов."
Я выпрямилась и поняла, что больше не хочу искать. Усталость от поиска была тяжелее, чем сама потеря. Я раскрыла ладони – просто так, как раскрывают окно в душной комнате – и почувствовала, как в них ложится что-то невидимое. Тёплое. Живое. Оно п…