Я верую, о каменная слава,

Когда-нибудь я продолблю тебя...
...семьдесят лет минуло с тех пор, как ушел из жизни прекрасный поэт Серебряного века, мастер сонета, и не только, детство и отрочество которого связаны со Смоленщиной. "Во мне ночами разбираться // Пииту будущих времен", – писал век назад Григорий Яковлевич Ширман (1898–1956), имя которого мало что говорит современному читателю, даже хорошо подготовленному. Это и не удивительно: после выхода в свет в 1926 году последней прижизненной книги стихотворения Ширмана в советской печати не появлялись, хотя он и продолжал писать их всю жизнь. Вот только «редакции журналов, издательства последовательно отказывали ему в публикациях», объясняя это тем, что творчество поэта глубоко чуждо новому времени, крайне индивидуалистично, более того, ущербно. Например, Александр Межиров по поручению редколлегии журнала «Знамя» отвечал Ширману: «…Нам нужны простые, понятные, образные стихи о труде, о людях труда. Ваши сонеты не отвечают этим требованиям. Я не говорю, что это плохо, но просто это не то, что мы ищем».
В постсоветской России впервые стихотворение Г. Ширмана («Не соловьем, а серой соловьихой…») появилось в районной газете «Руднянский голос», а затем в антологии «Русская поэтическая миниатюра» (Рудня, 1994). В 2008 г. издательство «Мнемозина» (Рудня – Смоленск) выпустило малотиражное избранное Г. Ширмана «Зверинец звезд». Потом уже и московское издательство "Водолей" порадовало читателей солидным томом поэта.
Родился Григорий Ширман 4 мая 1898 года в Кричеве Могилевской губернии, затем был перевезен родителями в соседний Рославль. Учился в местной гимназии, которую окончил с золотой медалью, несмотря на жесткую процентную норму для лиц иудейского вероисповедания. Здесь же написал первые стихотворения, всерьез увлекся астрономией.
В 1916 г. поступил в Московский университет, спустя четыре года получил диплом медицинского факультета. Несколько лет состоял врачом-ординатором при роддоме им. Сеченова.
В 1924 г. в столице под маркой Всероссийского союза поэтов выходит в свет тиражом 2000 экземпляров первый сборник стихотворений Г. Ширмана «Машина тишины», объемом более 200 страниц. А уже в 1926-м издается сразу пять поэтических сборников: «Карусель зодиака», «Клинопись молний», «Созвездие Змеи», «Череп» (все под маркой ВСП) и «Запретная поэма» (Лейпциг [М.?]) .
Было бы не совсем верно считать, что главная причина такой активности кроется в финансовых возможностях молодого честолюбивого врача-гинеколога, способного не только оплатить немалые типографские расходы, но и заказать обложку самому Константину Юону. Обилие поэтической продукции этих нескольких лет объясняется достаточно просто: «Беда, я беспощадно плодовит, // Решила муза все побить рекорды», – искренне признается поэт своим читателям.
Действительно, мало кто из его современников мог похвастаться подобной скоростью издания новых книг: в течение двух лет у Григория Ширмана выходят из печати шесть поэтических сборников. Еще один – «Апокрифы» – до типографии так и не дошел. Он с одинаковой легкостью, порою, подобно Федору Сологубу, по нескольку произведений в день, пишет лирические стихотворения, сонеты (в общей сложности более 400), венки сонетов, рондо, отдавая предпочтение твердым формам стиха.
Уже в первой книге, наряду с интонациями, навеянными более маститыми современниками, отчетливо проявляются характерные для поэтики Ширмана черты: яркая метафоричность, звукопись, оригинальная рифмовка. «Рифма редкая, за косы // Я тебя приволоку», – пишет он в одном из стихотворений, а в другом дополняет сказанное: «Лишь вас я не люблю глаголы. // Ох, скучно в рифму вас впрягать».
Самый востребованный, хотя далеко не единственный поэтический размер в арсенале Ширмана – ямб, среди которого он чувствует себя, как рыба в воде: «Ямбической качаюсь я листвой, // Отряхивая редкий блеск хорея». Несмотря на склонность к многописательству, поэт самое пристальное внимание уделяет отделке новых стихотворений, стараясь каждый раз «найти неслыханное слово», щегольнуть броским эпитетом, остроумным парадоксом, афористичной концовкой.
Впервые знакомясь со стихами Ширмана, сразу понимаешь, что писал их весьма образованный, эрудированный человек, скорее астроном, может быть, историк. Через все его сборники проходят тема космоса и человека в нем, удивительные, красочные образы ночного неба, планет, звезд и созвездий: «Там шоколадный мрак прикручен // Колючей проволокой звезд». Пожалуй, ни у одного русского поэта не найти столько «космических» стихотворений, сколько у автора «Карусели зодиака». Заметное место в его книгах занимают также тема искусства, прежде всего античности и Средневековья, портреты исторических и мифологических персонажей.
А вот современность в творчестве Ширмана представлена крайне скупо. Живя на переломе двух величайших эпох, став свидетелем революций, войн, неимоверных человеческих страданий, он очень неохотно впускает на страницы книг окружающий его быт, героев и злодеев своего времени. Правда, Ленин несколько раз появляется в «Машине тишины», причем в таких стихах, которые, конечно же, не могли быть включены в соответствующий том советской «Библиотеки поэта». То там, то тут оказываются рассыпаны и узнаваемые приметы времени, подобные этой: «Гранитными руками без перчаток // Диктаторствует пролетариат». Но все же не эти мотивы характерны для творчества Григория Ширмана; ни социальным, ни, тем более, официальным поэтом его никак не назовешь.
Говоря о своих литературных учителях, Ширман в одном из стихотворений отмечает:
"Мне Боратынский мрачный близок,
И Тютчев голубой, и Блок,
И Гумилева гордый призрак
Порою бродит между строк".
Этот весьма авторитетный ряд можно продолжить поэтами-имажинистами, с которыми Ширман был хорошо знаком. В первом сборнике немало строк, написанных поэтом, внимательно изучившим творчество Есенина, Мариенгофа, Шершеневича… Чтобы убедиться в этом, достаточно прочесть такие, например, строки: «Яйцо рассвета желтым клювом // Цыпленок солнца проклюет».
Охотно обращается Ширман к темам «литературным». Своеобразны его стихи о стихах, о процессе словотворчества:
"У красавицы-страницы
В пухлоснежном животе
Строф кишечник шевелится,
Тот же голод, муки те..."
Надо сказать, грубовато-натуралистические, но при этом совершенно оправданные подробности в произведениях поэта не редкость. Медицинское образование дает о себе знать даже в целом ряде стихотворений с эротическим подтекстом: «Как члены, вытянулись трубы, // Кирпичной кровью налились».
В 20-е годы прошлого века, отчетливо понимая, что его сочинения выбиваются из общего восторженного хора строителей нового общества, Ширман, со свойственной ему иронией, горько усмехался: «Быть может, лучший из моих потомков, // Мою крепчайшую страницу скомкав, // Пойдет с добычей за большой нуждой». И все-таки поэта не покидала уверенность в том, что его стихи еще будут внимательно прочитаны и по достоинству оценены как читателями, так и «друзьями и недругами» по писательскому цеху: «Но грянет час, ворвусь я в вашу стаю, // Певцам коров я расскажу про Рим».
* * *
Оркестр Большого пел и стукал.
Аида плакала навзрыд.
Очаровательная скука,
Какой не выдумал Майн-Рид.
Со сцены холод, как с подвала,
Жир плеч. Биноклей перламутр.
Аида вьюгой завывала.
Ее не поняли. Поймут.
А там, где белый бык Европы
Пыхтит над пленницей своей,
Другие бьются эфиопы
У пирамид горючих дней.
* * *
О, время радостного лова
Прекрасной дичи в камышах!
Изранена о когти слова
Неосторожная душа.
Куда? За белых облак кручи,
За миллионы лютых верст?
Там шоколадный мрак прикручен
Колючей проволокой звезд.
И во вселенной всюду, всюду
Зовут и блещут острия.
И слышно эхо: буду, буду, –
В прохладной роще бытия.
* * *
Чтоб огонь земной сберечь,
Я упорно дрессирую
Непокорную, сырую
Человеческую речь.
Вы, слова, слова как львы,
Полно вам гулять вразвалку.
Я беру перо как палку,
Чтоб послушны были вы.
Вы умеете манить,
Говорить с пустынным ветром,
Так ступайте строгим метром
По снегам моих страниц.
В шкурах крапчатых ночей
Вы к очам моим причальте,
Буду холить вас в асфальте
Городов земли ничьей.
Там, хоть камень возопи,
Не поймут пустынь горенье,
Там по голубой арене
Водят солнце на цепи.
* * *
Вот черная комета ночи
Земли касается хвостом,
И Гомо Сапиенс жесточе
В дремучем сумраке пустом.
И весело зрачки белеют,
Неумолимых два клыка.
Он ждет, когда придешь в аллею,
Сжимает нож его рука.
И человечица покорно
Раскрыла бедра там в саду,
И льются пламенные зерна
В пылающую борозду.
И он летит, летит, как витязь
На завоеванном коне,
И, наслаждением пресытясь,
Он засыпает в тишине.
Вдруг падает во сне куда-то,
В траве холодной трепеща,
Как допотопный зверь кудлатый
С ветвей гигантского хвоща.
И звезд разбрасывая клочья,
И осторожно мрак сверля,
Сквозь черную комету ночи
Проходит медленно земля.
И новый день встает. То длится
Неодолимо долгий сон,
И хищные в трамваях лица,
И скрежет, стон под колесом.
И стаей розовых рептилий
Над нами облака висят.
Века их гнезда поглотили,
И пригорбился гордый сад.
И, как развалины былого,
Колонны дряхлые – стволы
Качаются, скрипя сурово
Под оловянным сводом мглы.
И от Неаполя до Осло
Гигантов нет, как не ищи.
Лишь папоротник низкорослый
Да карликовые хвощи.
* * *
Не соловьем, а серой соловьихой
Душа томится в глиняном гнезде.
Планету в песню скручивает вихорь,
И трель в костях, и в перьях трель, везде.
О радость, радость, дар твой не разгадан.
Душа не песней – тишиной пьяна,
И мертвых звезд клубится млечный ладан,
И тщетно машут красным времена.
* * *
Кто разрежет хлеб земной на ломти,
Кто другому даст земной приют?
У центральных бань поют: идемте.
Женщины голодные поют.
Я иду под тяжкой, тяжкой ношей,
Песню невеселую несу,
А весенний день такой хороший
Даже в этом каменном лесу.
Как и там, и здесь февраль растаял,
Здесь людская мутная вода.
Льется по панелям муть густая,
Пенится глазами как всегда.
Где сложу я камень песни этой,
Где я плечи томно разогну, –
Над дешевой женщиной раздетой
Иль в твоем, любимая, плену.
Я земной сегодня, настоящий,
Мне как ноша песня тяжела.
Там во мне звенят земные чащи
Дикого нетронутого зла.
* * *
Зазвените, строки золотые,
Слово, птица вольная, не трусь,
Облети ее с телег Батыя
До кремневых башен, эту Русь.
Помолись крутым тягучим карком
Над коньками кукольных царей,
В ледяном их доме, злом и жарком,
Самоваром песню разогрей.
Пусть та песня говорит как ветер,
Ведра удали вскипают пусть...
Ни в одной стране на белом свете
Так на радость не похожа грусть.
* * *
Не знал ни пота, ни испарин
Я за работой звуковой.
Я между строф бродил как барин,
Простор обозревая свой.
И рожь вселенной колыхалась,
И звезды голубели в ней,
И облаков клубился хаос
По черепам прошедших дней.
Их там лежало без предела,
И лоб у каждого разбит,
И ночь огромная глядела
Из провалившихся орбит.
И шевелилось слово робко
В утесе розовом виска,
И на плечах тряслась коробка,
Где билась пленная тоска.
* * *
Прощайте, гордые, как трупы, сны,
Опять клубитесь в ледяном просторе,
Вас типография, как крематорий,
Сожгла до пепла черной тишины.
Страницы-урны до краев полны.
Шум вечности, которому мы вторим
Враждой времен и блеском их историй,
Впитали вы дрожанием струны,
Теперь свой темный трепет всем кричите.
Быть может, в мире нет вас нарочитей,
Торжественнее вас, быть может, нет.
Иль, может быть, вы строк иных зачаток?
Мне всё равно, во мне печаль планет
И боль непоправимых опечаток.
* * *
Вы не стучите в мастерскую,
Для вас я не открою дверь,
За дверью этой я ликую,
Как изумленный первый зверь.
Я утаил от вас под кожей
Тот первый розовый мороз,
Что веял от десницы Божьей
В недобрый час его угроз.
Я мыслю музыкой, соблазном,
Поющим мне издалека,
И я в блаженстве непролазном,
Звезду грызет моя рука.
Я трачу годы на камею,
На тихий свет глубоких глаз.
Я вольный мастер, быть им смею
И презираю ваш заказ.
* * *
Друг далекий, друг мой близкий,
- Трон поэзии российской
Стал свободен… Царь последний
Сам повесился намедни.
Только знает мозг Аллаха,
Кто наследует по праву
Мех соболий Мономаха
Да завистливую славу.
Ох, и звать меня Григорий,
А другой зовет и Гришкой, –
Нам, Отрепьевым, и море
По лодыжки, мы с отрыжкой.
Много выпили мы браги
Для веселья, для отваги.
Есть и сил у нас излишек
Для ночей с Мариной Мнишек.
Был еще один Григорий.
Ох, и вспахивал он бодро
На пуховом косогоре
Белой Вырубовой бедра.
Гей вы, россы, берегитесь,
Кто пешком да кто в карете.
Новый вам явился витязь, –
Это мы, Григорий Третий.