Анатолий Омельчук / Я писем жду от Мандраковой

Она толстушка. Полненькая. Пышная. Молодая упругая пышность. Но совершенно не в моем вкусе. В моем вкусе - костей и суровости побольше.
После семилетки она уехала в Томск, в ремеслуху, может быть, в ПТУ связи. Или на «спичку», в Томске при спичечном заводе вроде есть своя ремеслуха.
У нее только мать, и им трудно. Не до учебы. Надо зарабатывать на жизнь.
Она честно знает разницу: целоваться и замуж. И с этим очень строго. Замуж - это мировоззрение. Я начинаю осознавать: сверстницы старше. На будущую жизнь, где есть обязательный монументальный «замуж».
Она вкусила городской жизни, и тоже старше - на городскую жизнь. Это пробивается неким неявным высокомерием, пробивающейся снисходительностью. Мол, деревня сопливая. Но это неявно, и лишь раззадоривает - важная добыча. Не легкая.
Значит, она приезжает к матери на каникулы. Мать-одиночка строгая, наверное, считает свою дочь легкомысленной: помнит свой случай.
Ночи июньские у нас белые.
Первая девушка, которой я читал стихи. Оказывается, я знаю уйму стихов: когановская плеяда (кстати, почему я с подозрением относился к поэтам этого поколения, с войны вернувшимся живыми? поэт должен погибнуть?), сумрачный Блок, веселый Вийон, изысканный Оскар Уайльд, томный Евтух, девственная Белла, безупречный Верлен.
Девушка терпела прекрасные наборы слов, хотя что-то в этих наборах подрывало устои во взрослой старшей снисходительности.
Ночное лето.
Следующего не произойдет.
Я разве ждал писем от Мандраковой? Или это просто так строчка сложилась? Она обещала? Вряд ли. Она уезжала в основательную жизнь, где был обязательный «замуж». В нашей деревне произносили: взамуж.
О чем же мы спорили всю белую ночь напролет на ее крылечке, пока не выходила заспанная строгая мама?
Публикуется по: Анатолий Омельчук. Река возвращается. Сибирский роман. Художник А.Кухтерин. 2015.
#омельчук