......Да ты у меня деньги украла и Катю воровкой выставила!....
Ты специально хотела, чтобы я её выгнал и к тебе вернулся?! Да?! Тебе мало было всё....
— Ты когда уже перестанешь перед Катей за каждую тысячу отчитываться? — спросила Людмила Сергеевна, едва сын поставил на стол пакет с продуктами.
— Я тебя о помощи прошу, а ты сразу: «Надо с женой обсудить».
— Мам, я про деньги на новый холодильник сказал, а не про хлеб, — ответил Павел. — Двадцать семь тысяч просто так не вынешь. Мы на машину собираем.
— Машина вам сейчас жизненно необходима? До свадьбы ты прекрасно автобусом ездил. Зато матери холодильник покупать приходится самой.
— Я и не отказываюсь помочь. Только всю сумму сразу не обещаю.
— Конечно. Екатерина не разрешила.
Павлу было тридцать шесть, матери — шестьдесят два. За последние три года они научились спорить почти без подготовки: достаточно было упомянуть зарплату, покупки или Катю. Людмила Сергеевна прежде знала, сколько сыну заплатили за смены, когда ему дали премию и сколько осталось до следующего аванса. После свадьбы Павел перестал рассказывать ей об этом так подробно. Мать считала, что жена настроила его против родного человека.
На самом деле до женитьбы он много лет жил у матери и отдавал ей почти половину заработка. Людмила Сергеевна покупала продукты, оплачивала квартиру, что-то откладывала и не забывала напоминать, насколько всё подорожало. Павлу такой порядок был удобен. Он приходил с работы, ел готовый ужин и не думал, сколько стоит стиральный порошок. Потом познакомился с Екатериной, женился и съехал в съёмную однокомнатную квартиру. Выяснилось, что деньги теперь нужны и на аренду, и на коммунальные услуги, и на обычную жизнь вдвоём.
Катя не требовала от мужа отказываться от матери. Наоборот, несколько раз сама предлагала привезти ей лекарства или помочь разобраться с платёжкой. Но Людмиле Сергеевне всё это казалось показухой. Она предпочитала деньги, которые сын переводил ей на карту без лишних разговоров.
— Ты скажи прямо, сколько дашь, — продолжила она, доставая из пакета гречку.
— Мне чужих обещаний не надо.
— Десять тысяч в этом месяце могу. Остальное позже.
— Раньше пятьдесят приносил, а теперь десять с трудом наскрёб.
— Раньше я здесь жил. И ты сама говорила, что часть денег откладываешь на моё будущее.
— Откладывала! И потратила на тебя же. Разве я считала?
— Ну так и я не считаю. Просто не могу две семьи на одну зарплату содержать.
Мать отвернулась к шкафчику. Она особенно не любила выражение «две семьи». Павел был её единственным сыном. Ей казалось диким, что какая-то женщина, знакомая ему всего несколько лет, теперь имеет право решать, кому и сколько он помогает.
Вечером Павел пересказал разговор жене. Катя как раз проверяла цены на подержанные автомобили. Их старая машина уже дважды за осень отказывалась заводиться, а ехать на работу с пересадками Павлу было неудобно. Они решили продать её, добавить накопленные деньги и найти что-нибудь попроще, но исправное.
— Десять тысяч переведи, — сказала Катя. — Только в следующем месяце уже решим по обстоятельствам. У нас страховка скоро.
— Вот ты спокойно говоришь, а она уверена, что ты меня от неё отрезаешь.
— Потому что я считаю деньги? Паш, я свою зарплату тоже не под подушкой держу. Если мы всё раздадим, кто за нас аренду заплатит?
Он согласился. Но когда мать через несколько дней вновь позвонила и сообщила, что Катя «за его счёт устраивается», Павел не оборвал разговор. Объяснять одно и то же ему надоело. Он просто слушал, иногда вставляя: «Ну хватит, мам». Людмила Сергеевна воспринимала это как доказательство, что её слова наконец доходят до сына.
К концу месяца Павел договорился посмотреть машину у частного продавца. На покупку он снял сто восемьдесят тысяч рублей наличными: продавец предупредил, что забирать деньги хочет при оформлении сделки. Остальное супруги рассчитывали получить после продажи старой машины. Павел положил банковский конверт в нижний ящик комода и сказал Кате, что заедут за автомобилем в субботу.
— В ящике, где у тебя квитанции? — уточнила она.
— Да. Только не перекладывай, я потом сам возьму.
— Больно надо. У меня своих бумаг хватает.
В пятницу к ним заглянула Людмила Сергеевна. Павел работал до позднего вечера, а Катя с утра осталась дома: в её небольшом офисе сломался сервер, и сотрудников попросили подключиться к работе удалённо. Свекровь принесла банку солёных огурцов и сразу прошла на кухню, как делала всегда. Ключи от квартиры у неё были запасные, на случай если кому-нибудь понадобится помощь. Раньше Павел сам настоял на этом.
— У вас опять всё на виду, — сказала мать, заметив на комоде зарядное устройство и сложенные чеки. — Неудивительно, что ничего не находите.
— Я зарядку ищу, — ответила Катя, открывая нижний ящик. — Сейчас вам чай поставлю.
Людмила Сергеевна задержалась ненадолго. Когда Катя ушла принимать рабочий звонок, оставив сумку у вешалки в прихожей, свекровь осталась одна в комнате. Перед уходом она ещё сказала, что не понимает, зачем им вообще менять машину, если можно потерпеть год-другой. Катя не стала спорить. За ней после этого не водилось привычки проверять, что делала гостья у комода.
На следующий вечер Павел открыл ящик и сначала решил, что перепутал место. Отодвинул старые инструкции, достал коробку от часов, посмотрел за комодом. Конверта не было.
— Кать, ты деньги куда убрала?
— Какие?
— На машину. Сто восемьдесят тысяч. Они здесь лежали.
— Я их не трогала.
— Может, убрала, когда вчера искала зарядку?
— Нет. Я зарядку взяла и ящик закрыла.
Павел ещё несколько минут искал в шкафу. Потом позвонил матери. Он хотел спросить, не переставляла ли она что-нибудь, но Людмила Сергеевна ответила раньше, чем он успел закончить фразу.
— Я утром видела, как Катя возле этого ящика крутилась. Даже спросила, что она там ищет. Ты с ней поговори нормально.
— Мам, она там зарядку брала.
— Разумеется. А деньги сами ушли. Ты только не говори ей, что я тебе сказала. Мне от неё скандалы не нужны.
Павел вернулся в комнату уже с другим выражением лица. Катя сидела на краю дивана, держа телефон. Она предложила ещё раз проверить вещи и вспомнить, не брал ли он конверт с собой на работу. В ответ муж потребовал открыть её сумку.
— Ты сейчас серьёзно? — спросила она.
— Я просто хочу посмотреть. Если там ничего нет, чего нервничать?
— А если ты не найдёшь, что дальше? Карманы у меня проверишь?
— Катя, пожалуйста. Не начинай.
Она поставила сумку на стол, расстегнула молнию и отошла. Павел сам вынул косметичку, кошелёк, связку ключей. На дне, под блокнотом, лежал банковский конверт. Пустой.
— Вот, — сказал он. — Объяснишь?
Катя сначала даже не поняла, что он держит. Потом взяла конверт, перевернула и посмотрела внутрь.
— Я впервые его вижу.
— Это тот самый конверт. Я его помню.
— Я тебе говорю: он не мой. Откуда он здесь?
— Мне у тебя спрашивать?
— У кого угодно, только не у меня! Паш, подумай головой. Зачем мне красть наши деньги? Мы же вдвоём машину выбирали!
— Не называй их сейчас нашими. Я их со своей зарплаты откладывал.
Она отодвинула сумку. Павел много раз говорил, что их накопления общие, хотя зарабатывал больше. Сейчас это куда-то исчезло. Ещё страшнее было другое: он смотрел на неё так, будто уже всё решил.
— Мама вчера приходила, — напомнила Катя. — Она одна в комнате оставалась. И ключи у неё есть.
— Ты ещё мою мать обвинять будешь?
— Я никого не обвиняю. Я пытаюсь понять, что случилось.
— У неё пенсия, Катя. А ты всё время жалуешься, что тебе мало денег на расходы.
— Я просила купить новые сапоги. Сапоги, Паша! По-твоему, для этого нужно сто восемьдесят тысяч воровать?
Он не ответил. Кате тогда хватило бы одного его «я тебе верю», пусть даже сказанного неуверенно. Но Павел уже позвонил матери второй раз, при ней спросил, не заметила ли та ещё чего-нибудь, и выслушал длинный рассказ о жадных невестках. После разговора он предложил Кате вернуть деньги без лишних объяснений. Сказал, что тогда они смогут забыть историю.
— Вернуть откуда? — спросила она. — Ты мне скажи, где их взять, и я хоть сейчас отдам. Только ты тогда и правда решишь, что нашёл воровку.
— Значит, признаваться не собираешься.
— Мне не в чем признаваться.
Ссора затянулась далеко за полночь. Катя пыталась восстановить по часам свой вчерашний день, но муж перебивал её вопросами о конверте. В какой-то момент он потребовал, чтобы она собрала вещи и ушла. Потом повторил уже тише, но от этого не стало легче: ему якобы нужно побыть одному и разобраться.
— Ты меня выгоняешь? — переспросила Катя.
— Сейчас да. Я не могу рядом с тобой находиться.
— Хорошо. Только запомни, что это ты сказал.
Она взяла рабочую сумку и небольшой чемодан. Поехала к подруге Ирине, которая жила на другом конце города. Две пары обуви и часть одежды остались в шкафу. Павел их не трогал. Ему казалось, что Катя через пару дней одумается и скажет правду.
На следующий день мать приехала с контейнерами еды. Увидела пустую половину вешалки, обняла сына и предложила пожить у неё, пока он «не придёт в себя после этой женщины». Павел согласился. В съёмную квартиру он возвращался лишь забрать сменную одежду и передать хозяину, что через месяц освободит жильё. Катя узнала об этом от самого хозяина, когда тот позвонил ей уточнить дату выезда.
— Ты даже предупредить меня не мог? — спросила она Павла по телефону.
— А что мне было делать? Продолжать за двоих аренду платить?
— Мог сказать, что ты решил съехать. Я там тоже жила, если помнишь.
— Ты сама ушла.
— Ты меня выгнал.
Он оборвал разговор, потому что за стеной мать уже звала его ужинать. Ему не хотелось снова разбираться в том, кто какими словами что назвал.
У Людмилы Сергеевны Павел занял свою старую комнату. Большую часть вещей они с матерью так и не переставили после его свадьбы. Стоял тот же диван, возле окна — шкаф с рассохшейся ручкой. Зато в гостиной недавно появились новые обои и светильник, а старый лакированный сервант мать старательно протирала почти каждый день. Она рассказывала сыну, что ремонт делает постепенно, из накопленного. По её словам, пенсионеру иначе нельзя: одну покупку отложишь — следующая уже вдвое дороже.
Первые две недели Павлу даже понравилось. Мать не спрашивала, почему он задержался на работе, не напоминала о невымытой чашке. Она готовила его любимые котлеты и всякий раз повторяла, что дома человеку должно быть спокойно. Только разговоры о деньгах начались почти сразу.
— Зарплата когда? — спросила она однажды за завтраком.
— В пятницу. А что?
— Переводи мне, я сохраню. Пока ты после всего этого не в себе, лучше лишний раз не тратить.
— Мам, у меня своя карта есть.
— Я знаю. Только ты уже однажды не уследил за деньгами. Я тебе плохого не посоветую.
Павлу неприятно было слышать это, но он всё ещё считал, что мать единственная на его стороне. Несколько дней спустя он отдал ей запасную банковскую карту от второго счёта, где держал небольшую сумму на повседневные расходы. Объяснил, что можно покупать продукты и лекарства, пока они живут вместе, только просил предупреждать о крупных тратах. Людмила Сергеевна обрадовалась больше, чем он ожидал.
Катя тем временем забрала остатки своих вещей. Павел приехал в квартиру, когда она складывала книги. Оба сначала старались говорить спокойно. Катя отдала ключи и предложила разделить последний платёж по аренде, чтобы хозяин не предъявлял претензий. Павел воспринял это как попытку казаться порядочной.
— На такие мелочи ты деньги находишь, — сказал он, — а про сто восемьдесят тысяч молчишь.
— Я оплачу половину аренды. За твою выдуманную пропажу отвечать не стану.
— Не выдуманную. Ты же конверт сама видела.
— В моей сумке, куда его кто-то положил. И знаешь что? Я больше не буду доказывать тебе одно и то же.
Она закрыла чемодан, проверила телефон и ушла. Попросила больше ей не звонить, если разговор опять будет сводиться к обвинениям. Павел счёл её холодность ещё одним подтверждением своей правоты.
А потом начались странные списания. Сначала с запасной карты ушло две тысячи восемьсот рублей, следом тысяча девятьсот, ещё через день — три с небольшим. Павел не придал этому значения. Мать покупала продукты, иногда лекарства, а ему вечно было некогда считать пакеты. Но к концу месяца со счёта исчезло заметно больше, чем они могли потратить на еду вдвоём.
— Мам, а ты на что восемь тысяч в среду потратила? — спросил он, заглянув в банковское приложение.
— Что ты ко мне с допросом? Квартплата пришла, лекарства дорожают. Тебе жалко?
— Мне не жалко. Просто я просил предупреждать.
— Буду теперь на каждый батон разрешение спрашивать? Хорошо же ты с женой пожил, сынок. Такой мелочный стал.
Он промолчал, но уже не смог забыть разговор. На работе в тот день сорвался на водителя, а вечером попытался сверить расходы с тем, что появилось дома. Новых лекарств не увидел. За коммунальные платежи мать прежде платила со своей карты. На вопрос она ответила, что деньги понадобились срочно, потому что ей звонили насчёт задолженности. Показать извещение отказалась.
Павел забрал запасную карту под предлогом, что нужно перевыпустить её. Мать несколько дней ходила обиженная. А затем обнаружилось, что из кошелька, оставленного на полке в его комнате, пропало пять тысяч. Павел хорошо помнил сумму: сам снял её перед выходными, чтобы не расплачиваться телефоном в маленьких магазинах. Посторонние в комнату не заходили.
— Мам, ты в моей комнате ничего не брала?
— А что у тебя там брать? Свой хлам можешь не прятать.
— Я деньги спрашиваю. Пять тысяч.
— Может, на работе оставил? Ты последнее время сам не свой.
Опять всё свелось к тому, что Павел неправильно помнит, считает и подозревает не тех людей. Раньше он бы поверил матери без обсуждения. Теперь ему впервые стало по-настоящему тревожно. Он поставил маленькую камеру в своей комнате и на следующий день ушёл на смену, оставив там кошелёк. Проверять запись было противно. Он понимал, на что рассчитывает, и в то же время очень хотел ничего не увидеть.
Вечером Павел открыл запись. Он увидел мать возле своего кошелька. Долго перематывать ничего не пришлось: нужный момент оказался почти в начале. Деньги исчезли именно тогда, когда Людмила Сергеевна заходила в комнату. Он пересмотрел этот отрезок дважды, затем выключил телефон и пошёл в гостиную.
— Мам, сядь. Мне нужно поговорить.
— Что ещё случилось? — недовольно спросила она. — У тебя лицо как на похоронах.
— Ты зачем брала у меня деньги из кошелька?
— Какие деньги? Павлик, ты опять начинаешь?
— Не начинаю. Я видел запись.
Мать замерла возле серванта. Потом сказала, что взяла «совсем немного» и собиралась положить обратно. Павел спросил, сколько ещё она брала с карты и почему всё время говорила неправду. Людмила Сергеевна быстро перешла в наступление: он, видите ли, подглядывает за собственной матерью, которая пустила его под крышу и кормит.
— Я тебе квартиру не в аренду сдал, — ответил Павел. — И деньги снимать тебе разрешал на покупки, а не без спроса себе в карман.
— Да какие же ты мне деньги считаешь! Я тебе всю жизнь отдавала!
— Не уходи от вопроса. Сто восемьдесят тысяч из ящика тоже ты взяла?
Она отвела глаза. Этого было мало для ответа, и Павел потребовал сказать прямо. Людмила Сергеевна несколько раз повторила, что Катя ему всё равно не подходила. Потом призналась: деньги забрала она. Пока невестка говорила по телефону, вынула конверт из ящика, а пустой позже спрятала у Кати в сумке. Думала, Павел наконец поймёт, с кем связался, и вернётся домой.
— Ты сама положила конверт? — спросил он. — Катя вообще его не трогала?
— Не трогала. Ну не кричи. Я же хотела, чтобы ты глаза открыл.
— На что? На то, что ты у меня украла?
— Я мать тебе. И эти деньги ты бы всё равно неизвестно куда спустил. А она могла тебя потом без рубля оставить.
Павел отступил от неё к середине комнаты. Перед ним вдруг встали Катина сумка, её испуганные глаза, чемодан у двери. Он сам настоял, чтобы она ушла. Ни разу не спросил, почему жена, если ей так нужны деньги, вдруг оставила ему все ключи и половину оплаты аренды. Ему было проще поверить матери. Теперь та произносила признание почти таким тоном, будто речь шла о спрятанной от него покупке.
— Да ты у меня деньги украла и Катю воровкой выставила! Ты специально хотела, чтобы я её выгнал и к тебе вернулся?! Да?! Тебе мало было всю жизнь мои деньги себе присваивать?! Всё, хватит! Больше ты ни копейки от меня не получишь! Ни помогать, ни оплачивать что-либо я тебе больше не буду! И ключи сюда положи!
— Ключи-то зачем? — спросила мать, держась за край серванта. — Я тебе чужой человек, что ли?
— От нашей квартиры ключи. Те запасные, что у тебя были. Клади сюда.
— Ишь, заговорил! А деньги ты откуда взял? Я тебя одна поднимала, не забыл?
— Ты мне ответь, где сто восемьдесят тысяч. Сейчас.
Людмила Сергеевна долго возмущалась и в конце концов объяснила. Около семидесяти тысяч ушло на частичный ремонт: заменили проводку в одной комнате, купили материалы, заплатили рабочим. Остальные сто десять она положила на срочный вклад. Снимать досрочно не собиралась, потому что пропадут начисленные проценты.
— То есть у тебя деньги есть, но возвращать ты их не хочешь? — уточнил Павел.
— Не все есть. Я тебе уже объяснила. Вклад трогать не буду, потеряю доход. Подождёшь несколько месяцев, ничего с тобой не станет.
— Катя несколько недель жила у подруги, потому что я решил, что она воровка. А ты за проценты переживаешь?
— Она бы всё равно тебя от меня отвадила. Ты до свадьбы нормальный был, а потом каждую копейку со мной обсуждать перестал.
— Потому что у меня жена появилась! Потому что я взрослый человек!
— Да кто спорит? Жил бы и дальше со своей женой, если бы она тебе столько условий не ставила.
Павел понял, что добиваться раскаяния бесполезно. Он велел матери отдать ключи и ушёл собирать вещи. Людмила Сергеевна положила связку на край стола только тогда, когда увидела, что сын действительно выносит сумку. Она ещё пыталась выяснить, где он будет ночевать, обещала приготовить завтрак и сказала, что разговор можно продолжить завтра. Павел ответил, что ночевать здесь больше не станет.
Первую ночь он провёл у коллеги на раскладном диване. Утром позвонил Кате. Она не взяла трубку. Тогда написал коротко, без оправданий: «Мама призналась. Деньги взяла она. Конверт подложила тебе. Ты была права». Через несколько часов пришёл ответ: «Я это знаю. Ты мне теперь зачем пишешь?»
Он несколько раз пытался составить следующее сообщение и стирал. Под конец спросил, можно ли приехать поговорить. Катя согласилась встретиться возле кафе рядом с её работой. Но предупредила, что долго задерживаться не станет.
Павел приехал раньше и сидел у окна. Когда Катя вошла, он заметил, как она похудела за последний месяц. Она сняла пальто, положила телефон на стол и сразу спросила, зачем он позвал.
— Я должен тебе всё объяснить. Мать украла деньги. Ей нужно было, чтобы мы разошлись. Она сама призналась.
— Ты это уже написал.
— Кать, я понимаю, как всё выглядело. Я тогда сам не соображал. Сразу конверт нашёл, мама сказала, что видела тебя возле ящика…
— Я тоже сказала, что была возле ящика. За зарядкой. И что конверт впервые вижу. Но у меня почему-то получилась плохая версия.
— Я неправильно поступил. Я готов извиняться сколько потребуется.
— Ты лучше ответь на один вопрос. Когда ты сказал мне собирать вещи, ты хоть на минуту допускал, что я не брала деньги?
Павел замолчал. Он мог бы сейчас пообещать что угодно, но Катя ждала конкретного ответа. Пришлось признаться:
— Нет. Тогда не допускал.
— Вот. А мы три года женаты, Паша. Ты со мной просыпался, ел, строил планы. И стоило твоей матери на меня показать, ты даже сомневаться не стал.
— Дай мне шанс это исправить. Мы ведь не чужие.
— Для тебя я чужая оказалась очень быстро.
Он рассказал про запись и потребовал, чтобы Катя поверила: теперь он точно не общается с матерью и заставит её вернуть все деньги. Катя слушала, не перебивая. Потом достала из сумки телефон и показала уведомление о поданном заявлении на развод.
— Я это ещё на прошлой неделе сделала. Не из-за твоей матери. Из-за тебя.
— Не торопись. Всё же выяснилось!
— Выяснилось, кто взял деньги. А с тобой мне что выяснять? Ты уже ответил.
— Но мы можем попробовать сначала. Я сниму квартиру, мы вместе…
— Нет. Я уже не смогу жить рядом и думать, что в следующий раз ты тоже поверишь кому-нибудь раньше меня.
Она заплатила за свой чай, хотя Павел пытался возразить, и ушла. Снаружи шёл обычный рабочий день: люди заходили в магазин, машины останавливались перед светофором. Павел сидел ещё минут двадцать. Потом поехал искать комнату, потому что у коллеги оставаться было неудобно, а возвращаться к матери он не собирался.
Съёмная комната нашлась в трёхкомнатной квартире на другом конце района. Хозяин сдавал две комнаты, а в третьей жил сам. В комнате Павла стояли узкая кровать, письменный стол и шкаф с заедающей дверцей. Платить приходилось ощутимо меньше, чем за прежнюю квартиру, но после потери накоплений это всё равно било по кошельку. Машину он так и не купил. Продавцу пришлось отказаться, а старую машину Павел оставил себе и возил на ней только самое необходимое.
Людмила Сергеевна звонила почти ежедневно. Сначала обвиняла сына в неблагодарности, потом обещала отдать деньги, когда вклад закончится. Через неделю перевела ему пятнадцать тысяч, ещё через месяц — десять. Сообщила, что больше пока нет и он, как мужчина, должен справляться самостоятельно. На просьбу вернуть остальное отвечала, что сыну важнее сохранить отношения с матерью, чем спорить о деньгах.
— У тебя зарплата хорошая, — сказала она во время одного из последних разговоров. — Ты заработаешь ещё. А я на пенсии.
— В том-то и дело, что я заработал. А ты распорядилась.
— Я часть уже вернула!
— Двадцать пять из ста восьмидесяти. Давай больше не будем об этом по телефону.
С тех пор он отвечал ей редко и коротко. Дошло до того, что перестал приезжать даже по праздникам. Один раз мать передала через знакомую, что сын довёл её до давления. Павел спросил, нужна ли медицинская помощь. Узнав, что с ней всё в порядке, разговор продолжать не стал.
До развода ещё было время. Павел надеялся, что Катя передумает, когда уляжется обида. Он предлагал встретиться, подвезти её с работы, вернуть деньги за ту часть аренды, которую она в последний месяц оплатила. Катя отказалась от поездок, деньги за аренду приняла. Не из вредности — она тогда снимала маленькую комнату и считала расходы не хуже него. Но это совсем не означало, что она снова готова стать его женой.
Развод они оформили без примирения. На последней встрече Павел сказал, что раскаивается и что, возможно, всю жизнь будет жалеть о сделанном. Катя ответила, что верит ему. Только жить вместе от этого не собирается.
Через несколько месяцев мать вернула ещё тридцать пять тысяч. Павел получил в общей сложности шестьдесят. Остальные сто двадцать тысяч так и оставались долгом, который она признавала только в разговорах с сыном. То на вкладе невыгодно было терять проценты, то появилась новая трата по квартире. Он больше не просил её хранить ничего и не давал запасных ключей. Встречи свелись к редким телефонным разговорам, чаще всего заканчивавшимся после первого вопроса о деньгах.
Людмила Сергеевна продолжала жить в своей квартире с обновлёнными обоями, старым сервантом и телевизором, который менять не собиралась. Знакомым говорила, что дети теперь считают каждую материнскую копейку и что Катя всё равно не была сыну парой. О подложенном конверте предпочитала не упоминать. Она добилась того, что сын вернулся к ней. Только ненадолго. Денег он больше не отдавал, а теперь ещё и почти не звонил.
Катя после развода сняла отдельную небольшую квартиру поближе к работе. Первые недели её особенно задевали разговоры знакомых, которым успели пересказать историю про пропавшие деньги. Приходилось коротко объяснять, что обвинение было ложным. Некоторые извинялись, другие делали вид, будто ничего не произошло. Катя больше не спорила с ними. Ей было достаточно того, что человек, которому она доверяла больше всех, тогда даже не попытался её выслушать.
Однажды Павел встретил её у магазина. Поздоровался, спросил, как она живёт. Катя ответила, что нормально, и пошла дальше с пакетом продуктов.
Он не окликнул её второй раз.
Вечером вернулся в свою съёмную комнату, разогрел ужин и увидел сообщение от матери с вопросом, когда приедет. Отвечать не стал.
Поставил телефон на зарядку и открыл рабочий график на следующую неделю. Оставшиеся сто двадцать тысяч он уже почти перестал ждать, а вот от Кати ему теперь не требовались даже объяснения: она сказала всё ещё в тот вечер, когда он велел ей уйти…..
Нет комментариев