Истории из жизни

Член КПСС
Мой путь в ряды, как гласила ст. 6 Конституции СССР, руководящей и направляющей силы советского общества, то есть прямиком в ядро его политической системы и государственных и общественных организаций, был тернист и извилист. Как сама дорога в светлое коммунистическое будущее, на которой, что и выяснилось в процессе его строительства, оказалось множество ям и ухабов, а также камней и валунов, специально набросанных для лихачей или неумех, желающих порулить. Ведь партия, как справедливо пелось в торжественной оратории, исполняемой в начале всех праздничных концертов в Колонном зале Дома Союзов в Москве, - это наш рулевой.
Некоторые сейчас думают, что в комммунисты в Советском Союзе брали кого попало, так и насобирали к концу 80-х почти 20 миллионов человек. То есть каждый десятый взрослый гражданин Страны Советов старше 18 лет числился членом КПСС. Но именно членом. Ну или кандидатом в члены.
С мозгами было сложней, поскольку для самых образованных из так называемой «прослойки» - так называли всяческих интеллигентов - в ход шли специальные барьеры, построенные с применением классового подхода. Ежели ты месишь бетон или штукатуришь стены, работаешь на станке или точишь надфилем деталь у верстака, крутишь баранку или дергаешь за рычаги бульдозера, пашешь землю, доишь коров, тоже дергая, но за вымя, либо делаешь это посредством специального доильного отсос-аппарата, или подаешь крупным рогатым скотам сено и потом убираешь за ними навоз и при том признаешь Устав партии и не сильно пьешь, то тогда - добро пожаловать, товарищ, в наши ряды! Прямо сейчас. А вот ты, дорогой инженер, библиотекарша, учителка, журналист или доцент с профессором, погодь! Надо подождать очереди, поскольку партия у нас пролетарско-колхозная и доля людей умственного труда строго лимитируется.
Для соблюдения такого принципа в райкомах и горкомах действовал негласный принцип квотирования и ограничений, когда на двух-трех вновь принятых в партию из числа рабочих и крестьян милостиво разрешалось впустить в ряды одного, как тогда говорили, «служащего».
Впрочем, независимо от классового и социального происхождения все желающие и рвущиеся стать коммунистом проходили так называемый кандидатский стаж в течение года, и только после этого им торжественно заменяли серую кандидатскую карточку на полноценный билет темно-бордового цвета с тройным профилем вождей на обложке.
В общем, непросто всё происходило. Ох, непросто...
Можете спросить: «Ну и зачем тебе это было надо?». Отвечу честно, хотя и незатейливо: «Только из соображений карьеры и выгоды». Строить коммунизм я, конечно, не собирался, тем более что тогда, в начале 80-х, в соответствии с Программой КПСС, принятой на историческом XXII съезде еще в 1961 году, общество сплошного равенства, тотальной сытости и полного благоденствия вроде бы должны были уже построить. Чего тогда закусывать удила и рвать идеологические постромки...
Однако представьте себе молодого специалиста, выпорхнувшего из вуза, романтика и в меру карьериста, представителя самых низов - вырос в пролетарском районе большого уральского города, но мать при этом медсестра, то есть по тогдашним классификаторам социального происхождения «служащая», - который хочет продвинуться по лесенке наверх, а без членского билета КПСС это невозможно.
И вроде бы не еврей и не цыган (на первых при пополнении партии смотрели с некоторым прищуром - примешь такого, а он на землю обетованную намылится; ну а вольные ромы и чавелы и сами в коммунистические ряды не стремились), - а вот же, классово не совсем подходит. Потому вызвавший меня на беседу осенью 1981-го, вскоре после моего прибытия на место службы в областной газете «Магаданская правда», секретарь парткома редакции Евгений Васильевич Денисов - в газете, он, естественно, чтобы два раза не вставать, возглавлял отдел партийной жизни, - сразу предупредил: «В партию мы тебя примем года через два-три, не раньше, а пока походи в комсоргах, как раз для приема в кандидаты такая строчка в рекомендации сгодится».
В годы войны Денисов вроде бы служил в заградотряде НКВД, хотя об этой части своей биографии распространяться не любил, но внешность и повадки вохровца никуда не денешь: редакционный партийный вожак с суровыми чертами лица, как будто вырубленными топором, безостановочно курил «Беломор» и из всех напитков предпочитал спирт питьевой, который спокойно продавался в ближайшем продмаге и всегда имелся в столе парторга.
Года через два, когда я собрался в первый свой отпуск, он же - судя по всему, все это время Денисов собирал на меня тайное досье, - на торжественных проводах корреспондента, отбывающего на материк для отдыха, а проводы проходили с обильным возлиянием под малосоленую кету, красную икру и иные дары Охотского моря, торжественно сообщил: «Когда вернешься, будем рекомендовать тебя в партию, я в горкоме договорился, что нам одно место выделят».
Ну а дальше случилось, что случилось. Отпускная жизнь завертела-закружила меня, как пестрая карусель на ярмарке тщеславия. Встречи с уральскими родственниками и университетскими друзьями, кафешки и рестораны с лабухами из оркестра, исполняющими тематический шлягер «Без тебя, любимый мой, лететь с одним крылом», - человек с Крайнего Севера приехал! Обильные возлияния, переходящие в загулы... Пока однажды в родном Свердловске я не проснулся утром в вытрезвителе на центральной улице Толмачева, куда, как красочно описывали мне это смешливые сотрудники трезвака, меня накануне вечером привез таксист, подумавший, что я не хочу платить за поездку.
«Вообрази, - ржал ражий и рыжий сержант, - к нам прямо во двор заезжает «мотор», а в нем сидишь ты и орешь в окошко: "Это такси на Дубровку?"».
Кстати, деньги у меня с собой были, и почему таксист оказался таким подозрительным, остается для меня загадкой. Написав объяснительную о причинах сильного опьянения, оскорбляющего человеческое достоинство и расплатившись с гостеприимными сотрудниками эмвэдэшного медучреждения - кажется, тогда их услуги стоили 15 рублей, немалая по тем временам сумма (стоимость четырех бутылок водки и еще на плавленый сырок «Дружба» на закусь хватит), - я засунул квитанцию об оплате в карман и покинул давшие мне приют на ночь стены.
«Извини, но мы протокол с объяснением вынуждены на твою работу послать. Такой порядок», - повинился напоследок сержант.
Об этом отпускном эпизоде в череде последующих событий я уже забыл, но когда вернулся через два месяца в Магадан (северный отпуск - он ведь длинный), в редакции меня уже ждали насмешливые взгляды товарищей по работе. Как в знаменитом фильме «Афоня». «Ну ты и погулял!» - с некоторой даже завистью говорили они вослед, когда объект этих разговоров поднимался в кабинет главного редактора «Магаданки» Николая Порфирьевича Манжурина по кличке «неистовый Порфирий», где главред и секретарь партийной ячейки уже ждали виновника торжества, перечитывая по очереди «телегу», прикатившую из Свердловска.
«Как же так? - всхлипывал неистовый Порфирий, отбрасывая назад голову. При этом его аккуратный партийный кок на голове, только что уложенный в обкомовской парикмахерской, жалобно подрагивал.
Партийный вожак Денисов смотрел кровожадно, уже в мыслях готовя партийное собрание с разбором персонального дела комсомольца Пономарева.
«Товарищи! - воззвал я к их здравому смыслу, вспомнив, что именно написал в объяснительной. - Ну да, выпил немного с друзьями, повздорил с таксистом, а тот мне отомстил и привез в вытрезвитель. А там - вы же сами знаете, - при этом я пронзительно посмотрел на секретаря партячейки, - если попал, то уже не отпускают. Запашок есть - значит, пьяный».
Денисов, вспомнив былое, начал оттаивать, как тает вечная мерзлота под наземной теплотрассой. А я, не сбавляя напора, потребовал: «Вы прочитайте, что там написано!».
А написана там была полная ахинея, которую я продиктовал сержанту: мол, в течение двух часов употребил бутылку водки, 17 (семнадцать) огнетушителей портвейна «777» по 0,7 литра каждый и отлакировал все это дело тремя литрами пива. «С моих слов записано верно. Подпись. Дата».
Порфирьич и Денисов, вчитавшись в эти фантазии воспаленного ума, не сказать, что удивились - они офигели. Партийный вожак, обращаясь к титану алкогольного фронта, сказал: «Пойдем ко мне, обсудим», и мы вдвоем покинули редакторский кабинет.
«Ты ж понимаешь, что теперь мы тебя в партию рекомендовать не можем. Пока. Надо будет года полтора подождать, пусть все утихнет и забудется, - сказал Денисов, доставая из своего стола бутылку спирта. - Но вы в любом случае проведите комсомольское собрание и обсудите твое поведение. Ну, поехали! За партию!..».
Собрание я решил не проводить. Зачем отвлекать людей на всякую чепуху. Сам написал протокол и объявил себе выговор. Без занесения. Сам и подшил бумажку в папку, которая потом затерялась, поскольку через год я расстался с первой женой и из Магадана уехал, так и не успев осчастливить КПСС своим присутствием в ее рядах.
На новом месте службы в областной газете «Советский Сахалин» вопрос партийности, однако, снова возник из пепла былых свершений и прегрешений, как птица Феникс с пачки одноименных сигарет.
Главный редактор газеты Федор Федорович Хрусталев, уже успевший осчастливить меня «однушкой» в новом доме в центре города, захотел продолжить череду благодетельства и назначить перспективного и относительно молодого сотрудника редактором основного отдела с длинным названием - промышленности, строительства, транспорта, связи и чего-то там еще. Но он же, этот перспективный и относительно молодой сотрудник, в партии не состоит и из комсомола вот-вот выйдет по возрасту. Стало быть, надо предложить ему вступить.
Однако и тут, как сказал классик, судьба Онегина, то бишь Пономарева, хранила. При заполнении анкеты в графе «семейное положение» обнаружилась запись: «разведен». Что за оказия, создатель! «Нельзя принимать в ряды передового отряда строителей коммунизма морально неустойчивого человека, который не сумел сохранить семью!», - сказали главреду Хрусталеву в горкоме, и тот, хотя и был членом обкома, то есть более вышестоящего партийного органа, не вступая в политическую дискуссию, кивнул головой. Издал приказ, где вместо полноценного назначения на должность значилось «и.о.»...
Прошло еще примерно полтора года. В стране уже вовсю бушевала эпидемия перестройки с отчетливыми симптомами гласности и ускорения. Правящая партия обновлялась такими темпами, что прежние идеологические скрепы расползались, как сгнившая сбруя на дряхлой лошади.
Я успел жениться во второй раз и мы ждали рождения ребенка. И вот тут-то, опережая появление первенца, мне сообщили: «Свершилось! В южно-сахалинском горкоме партии согласны принять меня в ее ряды!». Ну что ж, вы готовы - и я, как пионер, всегда готов! Да и надоело уже, честно признаюсь, носить приставку «и.о.».
Откровенно говоря, как проходила процедура приема меня в кандидаты, а спустя год и в члены, помню смутно. Какого-то ликования, оставляющего след в памяти, не было. Фактом остается лишь то, что я вошел в, наверное, последний партийный призыв в КПСС, случившийся перед ее окончательным кризисом и развалом.
Ничем примечательным мое пребывание в этих рядах не отмечено. Но я там был и состоял, чем вовсе не горжусь, однако и ничуть не стыжусь. Хотя бы потому, что это целая эпоха, которая дает возможность вспоминать, плакать и смеяться...
НА ФОТО: редакция «Магаданской правды»: на юбилее своего парторга Евгения Васильевича Денисова - он сидит с кружкой и графином в руках, я стою рядом; Южно-Сахалинск, середина 80-х, на субботнике: «Сегодня мы не на параде, мы к коммунизму на пути...»; редактор «Советского Сахалина» Федор Федорович Хрусталев.
(Другие такие же почти правдивые истории из жизни с опытом исканий, странствий, событий и перипетий вошли в мою недавно изданную книгу «Гонки на мотоциклах и лафетах» (обложка - на фото). О том, как ее заказать, - читайте в первом комментарии. Но поторопитесь с заказом - осталось считанное количество экземпляров - штук 15-17, не более..).