Кошка пропала на 20 дней и вернулась с тремя котятами: но третий оказался совсем не её

Муська пропала
В Ольховке кошек не считали. Их в каждом дворе жило по две-три, а в иных и по пять, и никто никогда не знал точно, сколько их на самом деле, потому что кошки в деревне люди вольные: сегодня при хозяйке, завтра у соседки, послезавтра на сеновале у деда Матвея, а к вечеру, глядишь, опять у себя, сытая, важная, с таким видом, будто и не отлучалась.
Но кошка Муська в этом смысле была у Веры Петровны Лазаревой особенная. Она пришла в дом шесть лет назад сама, тощим, полудохлым комочком, и осталась навсегда.
Серая в полоску, с белыми лапками, будто в носочках, и пятнышком на кончике хвоста, она была мастерица ловить мышей, по утрам жаловалась на жизнь так громко, что слышно было в сенях, а по вечерам садилась на подоконник и смотрела на лес. Долго, неподвижно, как смотрят старые люди на то, чего уже не вернуть.
Лес стоял сразу за огородами. Тёмный, плотный, еловый, он начинался прямо от забора, и деревенские давно привыкли, что из этого леса выходят то лоси, то кабаны, то лисы, а случалось, и волк подходил к скотному двору. Муська была дружна с лесом по-своему: ходила туда по ночам, иногда пропадала дня на два, возвращалась мокрая, с репьями в шерсти, и, ничего не объясняя, шла к миске.
Но в этот раз она пропала на целых двадцать дней.
– Нету Муськи, – докладывала Вера Петровна мужу за ужином. – Третью неделю нету. Ты хоть в лес ходил, не видал?
– Не видал, – хмурился Николай, большой молчаливый мужик, работавший трактористом в местном хозяйстве. – Мало ли. Лиса задрала. Или в капкан попала.
– Типун тебе на язык!
– Я что? Я не к тому. Кошка не ребёнок, Вера. Сама себе голова.
Полинка, девятилетняя дочка, сидела над тарелкой, не притрагиваясь к картошке. Глаза у неё были красные.
– Мама, она вернётся? – спросила она тихо.
– Вернётся, доченька. Куда ж ей деваться.
Но сама Вера Петровна в этом уверена не была. Кошки пропадают чаще всего летом, в тёплые короткие ночи: лес полон опасностей, и не каждая из них возвращается. Она вышла на крыльцо, постояла, глядя в темноту, и тихо позвала:
– Муська-а-а… Мусенька…
Никто не откликнулся. Только ветер шелестел в старой яблоне, да где-то далеко ухала сова.
Возвращение
Вернулась Муська в последних числах июня, на рассвете, в такой серенький, туманный час, когда вся деревня ещё спит и даже петухи только прочищают горло.
Вера Петровна, вставшая затопить печь, услышала у крыльца тихое мяуканье, странное, не такое, как обычно, а глухое, будто кошка говорила с закрытым ртом. Открыла дверь. И замерла.
На пороге стояла Муська. Исхудавшая, облезлая, с впавшими боками, но живая. В зубах она держала за шкирку котёнка.
– Муська! – ахнула Вера Петровна. – Господи, Муська! Ты откуда?
Кошка не ответила. Прошла мимо неё в сени, осторожно, как несут хрупкую посуду, дошла до угла, где стояла старая плетёная корзина с тряпьём, которую Вера Петровна держала для кошки, и бережно положила котёнка внутрь. Потом оглянулась на хозяйку. Посмотрела коротко, серьёзно. И снова вышла за порог.
– Ты куда? – крикнула Вера Петровна вслед.
Через пять минут кошка вернулась со вторым котёнком. Уложила рядом с первым. И опять ушла.
Вера Петровна, не помня себя, накинула на плечи телогрейку и выскочила во двор. Она видела, как серая кошка, споро перебирая лапками, добежала до забора, нырнула в дыру под доской, пропала в тумане. Видно, всю ночь тащила их от самого леса, а у огородов оставила передохнуть, и теперь таскала по одному. Прошла минута. Две. Три. И вот снова серая тень вынырнула из-под забора. И опять с ношей в зубах.
– Что это такое… – прошептала Вера Петровна.
Третий котёнок был крупнее первых двух. Гораздо крупнее. Муська тащила его с видимым трудом, задние лапки котёнка волочились по земле, голова болталась, шерсть, коротковатая, густая, песочного цвета с тёмными пятнышками, торчала клочьями. Кошка дотащила его до крыльца, остановилась, отдышалась, подхватила покрепче и внесла в сени.
В корзине теперь лежали трое. Двое маленьких, серо-полосатых, как мать, и один побольше, непохожий, чужой, песчаный, с огромными для такого малыша лапами.
Муська обошла корзину, понюхала каждого, лизнула по очереди и улеглась рядом, свернувшись кольцом, так, чтобы все три котёнка оказались у неё под животом. Закрыла глаза. И впервые за много недель замурлыкала, глубоко, хрипло, устало.
– Коля! – закричала Вера Петровна. – Коля, иди сюда! Скорее!
Семейный совет
Собрались в кухне все. Николай, ещё в нательной рубахе, с недовольным лицом человека, которого вытащили из постели в неурочный час. Полинка, босая, в ночной сорочке, с сияющими глазами. И дед Матвей, отец Николая, восьмидесятилетний старик, жилистый, хмурый, с вечно недовольным выражением на сухом лице и бородой, которая росла у него клочьями, как неухоженный куст.
Дед Матвей жил с ними уже пять лет, с тех пор как умерла жена. Человек он был трудный, вспыльчивый, привыкший командовать, и невестку, по правде говоря, недолюбливал: считал, что сын мог найти себе жену и поавторитетнее. Вера Петровна, женщина мягкая, терпеливая, к его брюзжанию привыкла и старалась лишний раз не спорить. Но в доме напряжение копилось, как пыль по углам, и чуть что, вспыхивало мелкими ссорами.
Дед подошёл к корзине, оглядел её содержимое, прищурился.
– Три, – сказал он. – Тощие. Муська-то, видать, одичала там.
– Папа, они маленькие совсем, – сказала Вера Петровна. – Этим и месяца-то, наверное, нет.
– Да вижу, что нет.
– Дедушка, а какие красивые, правда? – зашептала Полинка. – Вот этот, с пятнышками, он как леопардик!
Дед Матвей наклонился ниже, всмотрелся в третьего котёнка. Тот спал, сопя, подёргивая во сне огромной лапой. Короткий хвост, будто обрубленный, торчал в сторону. Уши у него были странные, широкие, с еле заметными тёмными кисточками на кончиках.
– Это чей? – спросил дед.
– Как чей? Муськин, наверное, – сказала Вера Петровна.
– Не Муськин, – отрезал дед. – Смотри, масть. У Муськи полосатые. А этот пёстрый, песочный. И хвост короткий. И уши не те. И постарше он тех двоих. Это, Верка, чужой.
– Как чужой?
– А вот так. Подкинули, или она подобрала где. Кошки, они бывает, чужих выкармливают. Это ж не редкость.
– Ну и что? – вмешался Николай. – Хоть и чужой, а котёнок. Пусть растёт.
– Пусть растёт, – проворчал дед. – Корми теперь трёх. Мышей и так нету, дворовых полно.
– Папа, ну что вы…
– А что я? Я хозяин в доме, нет? Или уже не хозяин?
– Дед, – тихо сказал Николай. – Давай не будем.
– Давай не будем, – передразнил дед и вышел, хлопнув дверью.
Полинка посмотрела на мать огромными глазами.
– Мама, ведь мы не отдадим их, да?
– Не отдадим, – вздохнула Вера Петровна и погладила её по голове. – Куда ж мы денемся.
А Муська, словно понимая, что решается судьба её найдёнышей, приоткрыла один глаз и посмотрела на хозяйку.
Выкармливание
Три котёнка, как выяснилось, нуждались в большом уходе. Муська была слаба: исхудала до костей, и молока у неё хватало лишь на двоих, а с третьим, крупным и прожорливым, начались настоящие трудности. Он ел за двоих, высасывал мать досуха, плакал, требуя ещё, и к вечеру Муська лежала в корзине вымотанная, тяжело дыша.
Вера Петровна, посоветовавшись с соседкой, бабой Шурой, державшей коз, стала подкармливать малышей козьим молоком из пипетки. Носила кошку на руках на кухню, ставила блюдечко с рыбным бульоном и творогом, поила тёплым молоком. Сама недосыпала: просыпалась по ночам, проверяла, не замёрзли ли котята, подкладывала грелку.
– Ты, Вера, на себя не похожа стала, – говорила ей баба Шура. – Для людей не так убиваешься, как для этих.
– Так они ж живые, баба Шура. Живые, малые. Кто за ними присмотрит, если не я?
– Да Муська присмотрит.
– Муська одна не вытянет.
Помогала Полинка. Она бежала с утра до вечера к корзине, поила котят из пипетки, гладила, разговаривала с ними, и каждому уже дала имя. Серых назвала Тишкой и Масей. А третьего, песочного, большелапого, назвала Пушком, хотя он вовсе не был пушистым: шерсть у него была жёсткая, густая, плотная.
– Пушок, ну какой же ты Пушок, – смеялась Вера Петровна. – Ты скорее Булыжник.
– Нет, мама, он Пушок, – упорствовала дочь. – Ему имя нравится, смотри, как он ухом дёргает.
Пушок действительно дёргал ухом, а потом открывал глаза, голубовато-серые, ещё не определившиеся, туманные, и смотрел на девочку с таким доверием, что у той замирало сердце.
Дед Матвей, ворчавший сперва на «кошачий бардак», постепенно сдался. Сначала он просто молча стоял над корзиной, засунув руки в карманы. Потом стал приносить из сарая сухие тряпки для подстилки. Потом принёс старый тулуп, постелил в углу сеней, отгородив угол от сквозняка досками. Однажды Вера Петровна, возвращаясь с огорода, застала его сидящим на табурете перед корзиной с самым неподражаемым выражением на лице: суровым и нежным одновременно. Он осторожно почёсывал Пушка пальцем за ухом.
– Что смотришь? – рявкнул дед, заметив невестку. – Нельзя, что ли? Ночи прохладные, дует!
– Можно, папа, – тихо улыбнулась Вера Петровна. – Конечно, можно.
Странности
Котята росли. К концу июля Тишка и Мася превратились в пушистых, игривых, шумных полосатых шариков, которые носились по дому, лазили по занавескам, гоняли клубки и пытались ловить хвост матери. Они мяукали звонко, пискляво, по-кошачьи.
С Пушком же творилось что-то неладное.
Он рос быстро. Слишком быстро. К двум с половиной месяцам он был уже вдвое больше братишек и сестрёнок, тяжёлый, мосластый, на толстых лапах, с широченной грудью. Шерсть у него отросла густая, плотная, песочная, с тёмными пятнами по бокам. На ушах всё явственнее проступали кисточки, чёрные, длинные, как маленькие кисти. Хвост так и остался коротким, будто обрубленным, с чёрным кончиком.
А голос! Другие котята мяукали, а Пушок издавал какие-то странные звуки. То чирикал, высоко и коротко, как птица. То тихонько мурлыкал, но не так, как кошки, а гораздо басистее, раскатистее. То вдруг шипел, длинно, свистяще, и когда шипел, было в этом шипении что-то такое, что у Веры Петровны холодок пробегал по спине.
– Папа, – сказала она как-то вечером деду, – а вам не кажется, что Пушок какой-то необычный?
– Кажется, – откликнулся дед, отложив газету. – Мне давно кажется.
– Он будто… не кошка совсем.
– Вот и мне так думается. Лапы у него, видишь, какие? Вроде кошачьи, а размером с кулак. А уши эти… Чудно.
– Может, порода какая-нибудь? Мейн-кун?
– Мейн-кун! – фыркнул дед. – Откуда ему тут мейн-куна взяться, в лесу? Нет, Вера, тут другое что-то.
Он помолчал, потом добавил тихо, будто про себя:
– Я такие уши где-то видел. Давно. Ещё мальчишкой. Только не вспомню где.
Николай, пришедший с работы, послушал, махнул рукой:
– Да что вы выдумываете! Кот как кот. Просто крупный. Бывают.
– А хвост?
– Бывают и бесхвостые. Манкс, например.
– Манкс, Коля, это совсем другое.
Но спорить было бесполезно. Николай, человек практичный и немногословный, считал, что в доме и без того забот хватает, чтобы ещё над кошачьей породой голову ломать.
Дошло до того, что через неделю Пушок вдруг совершил поступок, от которого Вера Петровна обмерла. Двор у них был обнесён невысоким, чуть выше метра, забором. Курицы, как водится, бродили по двору. И вот однажды утром она увидела, как Пушок, прижавшись брюшком к земле, подкрадывается к рыжей клуше. Плавно, бесшумно, каждая лапа ставится на землю мягко, как на ватный коврик. Хвост неподвижен. Глаза горят зелёным огнём.
Прыжок.
Клуша, к счастью, оказалась проворнее: заквохтала, захлопала крыльями, взлетела на плетень. Пушок промахнулся, шлёпнулся в пыль, поднялся, отряхнулся с видом глубочайшего оскорбления и пошёл прочь, высоко подняв короткий хвост.
– Господи, – выдохнула Вера Петровна, опускаясь на лавку. – Господи, что же это такое…
Слухи по деревне
Новости в Ольховке разлетаются быстро. Не успела Вера Петровна прийти в себя после происшествия с курицей, как об этом уже знали три соседних двора. А через день вся деревня обсуждала странного котёнка Лазаревых.
– У них там, говорят, рысь, – сообщала баба Шура у магазина.
– Какая рысь? – удивлялись бабы. – Что ты выдумываешь?
– Не выдумываю! Мне сама Верка говорила: уши с кисточками, хвост куцый, лапы как у барсука!
– Ну, это она, поди, преувеличивает.
– Какое там преувеличивает!
Скоро к дому Лазаревых потянулись любопытные. Приходили под разными предлогами: кто за солью, кто за луком, кто просто мимо шёл. И обязательно заглядывали в сени, где стояла корзина.
– А ну покажи своего леопарда, – говорил Ванька Спиридонов, мужик лет сорока, державший пасеку. – Ого! Да он у вас не кошка!
– Ну-ну, не пугай, – говорила Вера Петровна. – Он ещё маленький.
– Маленький! Да он скоро с Тишку величиной будет! Тьфу, с пса!
Но самый тревожный разговор состоялся в субботу, когда пришёл к ним Колька Рябов, высокий, жилистый, скуластый мужик с нехорошим, бегающим взглядом. Работал он где придётся, жил на отшибе, а промышлял, как все знали, браконьерством. То зайца подстрелит, то тетерева, то капкан на лису поставит. Участковый его знал, егеря знали, но поймать с поличным никак не удавалось.
Он вошёл в сени, оглядел корзину, присвистнул, присел на корточки. Протянул было руку к Пушку, но тот зашипел, оскалился, обнажив маленькие, но острые клыки, и Колька отдёрнул пальцы.
– Ишь ты, – протянул он. – Характерный.
– Тебе чего, Николай? – спросила Вера Петровна, вставая между ним и корзиной.
– Да ничего. Любопытно. – Он поднялся, отряхнул колени. Глаза его странно блестели, а в голосе слышалась хитрая, неприятная усмешка. – Вы бы поосторожнее с ним, хозяйка. Такой зверёныш вырастет, может, и до беды дойти. А то и вовсе… я бы мог помочь.
– Помочь?
– Ну да. Избавиться. Шкура, глядишь, пригодится.
Вера Петровна побледнела.
– Что ты говоришь такое? Это котёнок!
– Котёнок, ага, – осклабился Колька. – Котёнок, у которого уши такие. Ладно, ладно, не кипятитесь. Моё дело предложить.
Он ушёл, насвистывая. А Вера Петровна ещё долго стояла посреди сеней, стиснув руки, и сердце её билось как бешеное. Она вдруг ясно поняла, что Пушок, кем бы он ни был, не просто странный котёнок. Он, кажется, ценный. И как это ни страшно, за этой ценностью могут прийти.
Старая история
Вечером дед Матвей сидел за столом, пил чай с вареньем и молчал дольше обычного. Потом, оставшись наедине с Верой Петровной на кухне, вдруг произнёс:
– Я вспомнил.
– Что вспомнили, папа?
– Где видел такие уши. – Он отхлебнул чаю, поставил стакан. – Мне лет двенадцать было, в пятьдесят втором. Отец мой, Прохор, мужик был охотничий, брал меня с собой в лес, обходить свои угодья. Весна была, май. И вот шли мы как-то по оврагу и наткнулись на след. Здоровенный, мягкий, круглый, без когтей. Отец глянул, говорит: «Рысь прошла. Вон какая лапа». Пошли по следу. И в буреломе, под поваленной елью, нашли логово. А в логове котята. Двое. Мать в тот день на охоту ушла. Мы не тронули, ушли тихо. Отец сказал: «Не наше это». Но я их видел, этих котят. Песочные, с пятнами, на ушах кисточки, хвостик короткий. Один в один как наш.
Вера Петровна смотрела на него, не мигая.
– Папа, вы хотите сказать, что Пушок…
– Рысёнок, Вера. Да, рысёнок.
– Но этого не может быть! Откуда?
– А вот это, – дед потёр лоб, – вопрос. Как он попал к Муське? Рысь, она зверь осторожный. Матери своих котят не бросают. Значит, что-то с ней случилось.
– Колька Рябов, – прошептала Вера Петровна. – Он же в лес ходит, у него капканы.
Дед угрюмо кивнул.
– Вот и я о том думаю. Если он рысь взял, а котята остались без матери, то и пропасть бы им. Но Муська, видно, нашла. Она ж такая, Муська. Сердобольная, как и ты. Подобрала, молока хватило. Выходила.
– Господи, – Вера Петровна прижала руки к щекам. – Папа, а что теперь? Это же дикий зверь. Его, наверное, нельзя держать?
– Нельзя, – твёрдо сказал дед. – Это тебе не кошка и не собака. Рысь вырастет, станет зверем. Она в доме жить не будет. Да и закон есть: рысь в Красной книге. Надо в лес или в заказник. К егерю надо, к Игнату Карповичу. Он разберётся.
– Но Полинка… она ведь привязалась.
– Привязалась, – вздохнул дед. – Знаю. Она у нас сердечная, вся в тебя. Но, Верка, ты меня послушай. Иногда любить, это значит отпустить.
Он помолчал и добавил, глядя в окно, в сгущающуюся темноту:
– Я это на заставе понял. Не сразу. Но понял.
Игнат Карпович
Егерь Игнат Карпович Седов приехал на следующий день, в воскресенье, на старом зелёном «УАЗе», пропахшем табаком и бензином. Человек он был немолодой, крепкий, широкоплечий, с седой щетиной на щеках и спокойными серыми глазами, какие бывают у тех, кто всю жизнь провёл в лесу. Двадцать пять лет он охранял эти угодья от браконьеров и пожаров, знал каждую тропу, каждую лежку и каждого зверя в лицо.
Войдя в сени, он остановился над корзиной и надолго замолчал. Потом осторожно присел на корточки. Протянул руку, медленно, ладонью вниз, давая зверьку понюхать. Пушок, который к тому времени уже вовсю шипел на любого чужого, вдруг замер, потянул носом и, к изумлению всех, ткнулся мордочкой в егерскую ладонь.
– Знакомый запах, – тихо проговорил Игнат Карпович. – Лес чует.
– Игнат Карпович, – спросила Вера Петровна дрогнувшим голосом, – это ведь рысь, да?
– Рысь, – подтвердил егерь. – Евразийская рысь, самка. Здоровая, крепкая. – Он поднял на неё глаза. – Вы где её взяли?
Вера Петровна рассказала всё: про Муську, про возвращение, про трёх котят. Егерь слушал, не перебивая, лицо его становилось всё мрачнее.
– Значит, так, – сказал он наконец. – Месяц назад я нашёл в Ломаном логу на тропе капкан. Самодельный, петлевой. В петле висела рысь, взрослая самка. Давно, дня три. Уже и вороны поработали. Я тогда подумал: был помёт. Искал котят, но не нашёл. Решил, что погибли. А они, оказывается…
– Муська нашла их, – прошептала Вера Петровна.
– Да. Видно, зашла в лог, услышала писк. Одного кошка вынесла, а второго… – Он покачал головой. – Не нашла, наверное, или не смогла. Кто знает.
– А может, она и второго пыталась?
– Может быть. Теперь не узнаем. – Егерь тяжело поднялся. – Но одного спасла, и это дорогого стоит. Живёт, значит, и растёт. Хорошая у вас кошка, хозяйка. Золото, а не кошка.
Муська, сидевшая на печке, и бровью не повела. Только прикрыла глаза с видом величайшего достоинства.
– Игнат Карпович, – сказал дед Матвей, – а что с ним теперь делать? Он у нас и дома-то неспокойный: на кур кидался.
– Это у них в крови, – кивнул егерь. – Хищник. Пока малой, всё ладно, но через полгода он себя покажет. Вам он не по силам. А в лес его отпускать нельзя: без матери не выживет. Не научила она его охотиться, не показала, как добычу брать. Одичает без науки, погибнет, а то и к людям пойдёт, начнёт скот таскать.
– Значит, что же?
– Есть в области реабилитационный центр. Я с ними знаком. Там принимают осиротевших диких зверят, выращивают, учат, а потом выпускают в лес. Не сразу, года через два. Но выпускают, и бывает, что получается.
– Он же маленький, – всхлипнула Вера Петровна. – Он ничего не понимает…
– Поймёт, – мягко сказал егерь. – Звери понимают больше, чем мы думаем. Только дайте мне пару недель, надо договориться, документы оформить, транспорт.
Прощание с Полинкой
Самым тяжёлым оказался разговор с Полинкой.
Когда мать, сев рядом с ней на кровать, тихо и осторожно рассказала всё: и про рысёнка, и про лес, и про центр, девочка долго молчала. Потом отвернулась к стене, натянула на голову одеяло и затихла.
– Полиночка, – позвала Вера Петровна. – Дочка…
– Не отдам, – глухо сказала Полинка из-под одеяла. – Не отдам Пушка. Он мой.
– Доченька…
– Он мой! Я его выкормила! Я с пипетки поила! Я ночью вставала! А вы…
Она заплакала, горько, взахлёб, как плачут дети, у которых отнимают самое дорогое. Вера Петровна обняла её, прижала к себе, гладила по спине, по вздрагивающим плечам, и у самой щипало в носу.
Дверь тихонько скрипнула. Вошёл дед Матвей. Постоял на пороге, потом сел на край кровати, опираясь на палку.
– Поля, – сказал он негромко. – Давай я с тобой поговорю.
– Не буду я с вами говорить! – крикнула девочка. – Вы злой! Вы с самого начала не хотели!
Дед вздрогнул, будто его ударили. Лицо его побледнело, сморщилось, постарело сразу лет на десять.
– Хотел, – сказал он тихо. – Не хотел сначала, твоя правда. Потом полюбил. Как и ты. Я, Поля, понимаю, каково тебе.
– Ничего вы не понимаете!
– Понимаю. У меня, Поля, была собака. Давно. Овчарка, Рекс. Я на границе срочную служил, проводником, и Рекс был мой. Три года мы с ним вместе ходили по тропам, по снегам. Раз он меня в буран от верной смерти вывел, а я его из полыньи вытащил, и мы вроде как стали одно целое. А потом срок мой вышел. Начальник заставы, добрый человек, говорит: «Забирай, Матвей, если сердце не терпит. Он молодой ещё, ему бы служить, да ладно». Привёз я его домой. А он, понимаешь, не мог жить в деревне. Ему нужна была служба, дело, задача. Он тосковал, худел, не ел. Приходил ко мне, клал голову на колени, смотрел так, что сердце разрывалось. И я понял: нельзя его держать. Не потому, что не люблю. А потому, что люблю.
Полинка перестала плакать. Приподнялась на локте, посмотрела на деда.
– И что вы сделали?
– Отвёз обратно, – ответил дед. – На заставу. Новому проводнику, хорошему парню. Рекс там служил ещё восемь лет. Я потом приезжал, навещал. Он меня узнавал, радовался. И ему было хорошо, понимаешь? Хорошо там, где его место.
Он погладил её по голове сухой тёплой ладонью.
– Пушку тоже будет хорошо там, где его место. А его место, Поля, не у печки. Его место в лесу. Он зверь лесной, его судьба там. И ты не потеряешь его, ты его освободишь. Это, поверь старику, самое лучшее, что человек может сделать для того, кого любит.
Полинка долго молчала. Потом, не говоря ни слова, уткнулась лицом в его грудь и затихла, вцепившись пальцами в застиранную рубаху. Дед Матвей обнял её костлявыми руками, прикрыл глаза, и по морщинистой щеке его, незаметно для остальных, скатилась слеза.
Вера Петровна, стоя у двери, смотрела на них и впервые за пять лет подумала, что, пожалуй, свёкор у неё человек неплохой.
Через полтора месяца
Через полтора месяца после возвращения Муськи Игнат Карпович приехал за Пушком. Была среда, тёплое, ясное утро в середине августа. Трава у крыльца была седая от росы, над лесом стояло розовое небо, и в воздухе пахло дымом, нагретой хвоей и спелыми яблоками.
Из города приехал настоящий специалист, ветеринар из реабилитационного центра, молодая женщина по имени Ольга, в жилете с эмблемой и с большой клеткой-переноской. Игнат Карпович представил её хозяевам, и Вера Петровна, как водится, сразу усадила их за стол, налила чаю с малиновым вареньем.
– У нас будут условия, – объясняла Ольга. – Большой вольер, лесной участок. Мы стараемся минимизировать контакт с людьми. Чтобы зверь не привыкал, не терял страха. Года через два, если всё пойдёт хорошо, выпустим в заказнике.
– А потом? – спросила Полинка тихо. Она сидела рядом с матерью, бледная, с покрасневшими глазами, но держалась мужественно. – Мы узнаем, что с ним?
– Конечно. Мы ставим ошейник с датчиком. Сможем следить, где он, как себя чувствует. Если захотите, будем присылать вам новости.
– Захотим, – сказала Полинка.
Прощались у крыльца. Ольга поставила переноску на траву. Рысёнок, которого вынесли из дома на руках у Полинки, вертелся, нюхал воздух, поводил ушами. Он смотрел в сторону леса, и в зелёных глазах его впервые появилось что-то новое: напряжённая, звериная внимательность.
– Иди, Пушок, – сказала Полинка шёпотом, стараясь, чтобы голос не дрожал. – Иди. Тебе там хорошо будет.
Она наклонилась, поцеловала его в мохнатую макушку, между кисточек.
Машина тронулась, заурчала мотором, свернула за околицу. Полинка стояла на крыльце, держась за перила, глядя вслед. Потом дед Матвей подошёл, положил ей руку на плечо.
– Ничего, внучка, – сказал он. – Ничего. Ты хорошее дело сделала.
И она впервые за всё утро заплакала, но тихо, спокойно, как плачут, когда горе уже смешалось с чем-то светлым.
Письма из леса
Первое письмо пришло в декабре. На обычном листе бумаги, с фотографией: молодая рысь, уже заметно подросшая, стояла на снегу, в просторном вольере, среди елей. Смотрела прямо в объектив, настороженно, внимательно, и уши с кисточками торчали вверх, как две чёрные антенны.
«Здравствуйте! – писала Ольга. – Пушок, а точнее, как мы его называем, Пуша, адаптируется отлично. Ест хорошо, прибавляет в весе. В вольере обустроил себе берлогу под корягой. Охотничьи навыки развиваются: мы запускаем в вольер живую добычу, и он уже ловит мышей. С людьми почти не контактирует, как и положено. Желаю вам счастливой зимы».
Полинка прочитала письмо раз десять. Потом повесила фотографию на стену над кроватью, рядом с рисунком, на котором сама нарисовала дом, лес и двух котят, серого и песочного.
Письма приходили каждые два месяца. Весной сообщили, что Пуша окреп и перебрался в большой лесной вольер, где ему предстояло учиться самостоятельности. Летом прислали фотографию, где он, гибкий, поджарый, стоял на бревне, высматривая что-то вдали.
А тем временем в доме Лазаревых жизнь шла своим чередом. Тишка и Мася выросли в красивых серых кошек, одна осталась жить в доме, другую взяла баба Шура. Муська постарела, как-то сразу, будто выполнила важное дело и теперь могла отдохнуть. Дни напролёт сидела на печке, мурлыкала, дремала, изредка спускалась к блюдцу.
Дед Матвей, к удивлению домашних, сделался мягче. Реже ворчал, чаще улыбался, подолгу беседовал с Верой Петровной за чаем. Рассказывал про службу, про довоенную деревню, которую знал по рассказам отца, про лес. Вера Петровна слушала, и между ними, незаметно, как это бывает, протянулась та самая тонкая нить, что превращает обычных родственников в близких людей.
Третья осень
Прошло два года. Полинке исполнилось одиннадцать, она вытянулась, похудела, заплела косу и стала похожа на мать. Дед Матвей совсем сдал, ходил с трудом, но по-прежнему сидел на крыльце, грея кости на осеннем солнышке. Муська, восьмилетняя кошка, дремала у него на коленях.
В тот день, в конце сентября, пришло письмо особенное. Конверт был толще обычного, а внутри лежали фотографии и короткая записка.
«Дорогая Полина! – писала Ольга. – Хорошие новости. Мы решили выпустить Пушу. Он вполне готов: охотится, избегает людей, здоров. Выпуск состоится в заказнике «Тихая Сосна», в семидесяти километрах от вашей деревни. Приезжайте, если хотите. Будем рады».
Полинка прочитала письмо вслух, на кухне. Все молчали.
– Поедем, – сказал Николай, помолчав. – Конечно, поедем.
– И я, – сказал дед Матвей, поднимаясь с лавки. – Хоть и стар, а поеду.
– Папа, вам тяжело будет, дорога…
– Ничего. Не каждый день ихнюю рысь на волю выпускают.
В заказник поехали втроём: Николай, Полинка и дед Матвей, которого усадили в машину на мягкие подушки, закутав пледом. Вера Петровна осталась дома, не любила она прощаний. Напоследок обняла дочь, сунула ей в руки термос с чаем и пакет с пирожками.
– Передай ему привет, – шепнула она. – Скажи, что мы все его помним.
Выпускали рысь на рассвете, на опушке огромного хвойного леса. Над землёй стелился лёгкий туман, пахло мхом и грибами, на ветках блестела роса. Ольга с помощниками вынесли клетку, поставили на землю, открыли дверцу.
Рысь вышла не сразу. Постояла в проёме, вытянув шею, втягивая воздух всеми ноздрями. Потом осторожно, мягко, будто пробуя землю лапой, ступила на мох. Обернулась. Посмотрела на людей. В её золотисто-зелёных глазах, огромных, прозрачных, мелькнуло что-то, чего Полинка не смогла бы назвать. Узнавание? Благодарность? Прощание?
Рысь была прекрасна. Крупная, гибкая, с густой пятнистой шубой, короткой кисточкой хвоста и длинными чёрными кистями на ушах. Она стояла на опушке, освещённая розовым рассветным солнцем, и казалась частью самого леса, его живой, дышащей душой.
– Пушок, – позвала Полинка тихо, шагнув вперёд. – Пуша…
Рысь повернула к ней голову. И вдруг издала тот самый звук, высокий, короткий, чирикающий, такой знакомый, что у Полинки перехватило дыхание. Звук, которым в корзине, два года назад, маленький песочный комочек звал свою кошку-мать.
Потом она повернулась и, не торопясь, легко, в три огромных прыжка исчезла в тумане, среди стволов и папоротников.
Полинка стояла неподвижно, сжимая кулачки. Из глаз её текли слёзы, но лицо светилось. Дед Матвей подошёл, положил ей на плечо тяжёлую руку.
– Видала? – сказал он тихо. – Вот оно как. Любить, это отпустить. Ты молодец, Поля.
– Дедушка, – прошептала она. – А она вернётся?
– Кто знает. – Он посмотрел на лес. – Может, да, а может, и нет. Но она теперь знает, что есть на свете дом, где её любили. Это тоже много.
А в Ольховке, в избе Лазаревых, по вечерам горел свет. Взрослая серая кошка, дочь Муськи, сидела на подоконнике и смотрела на лес. Долго, неподвижно. Как будто ждала кого-то, кто знает дорогу домой.
Автор: Котофеня(с)