Прорывист

Фундаментализм в диаматической методологии #философия Разумеется, найдутся люди, которые спросят, а Троцкий? Но, это совсем иная история. В ходе внутрипартийной борьбы, в преддверии октябрьского переворота. т.н. «ленинская гвардия» разделилась. Плеханов, Каменев, Зиновьев, Бухарин, с одной стороны, считали социалистическую революцию преждевременной, а потому, требовали явки Ленина на буржуазный суд, что, поначалу, поддерживал и Троцкий. Но, когда большевики отказались выдавать Ленина Керенскому, а Красная Гвардия продемонстрировала полную поддержку ленинской линии, Каменев и Зиновьев выдали Керенскому октябрьский планы ЦК РСДРП(б), показав на что способен меньшевизм. Троцкий, мягко говоря, авантюрист, интриган и властолюбец, воспользовавшись кратким отсутствием Ленина в Петрограде, решил действовать так, чтобы возглавить и направлять действия Красной Гвардии и петроградского гарнизона и, после захвата власти, немедленно начать мировую революцию, пусть, даже, ценой всего рабочего класса России. Именно это двуличие Троцкого тонко подмечено и описано Джоном Ридом в его книге «Десять дней, которые потрясли мир». О том, что меньшевизм Троцкого, Каменева, Зиновьева, Бухарина не имел ничего общего с марксизмом свидетельствует грызня между ними за власть в партии в 1927 году, в ходе дискуссий в 1930 году и их поведение на следствии и судебных процессах в 1936-38 годах. В окружении подобных «данайцев», именно мощный фундаментализм Ленина в вопросах методологии, позволил ему остаться авторитетным вождём в сознании большевиков и в среде руководства Советов, успешно решить все организационные задачи укрепления партии, ликвидации буржуазной политической диктатуры в России. Он смог обеспечить безусловное партийное руководство диктатурой рабочего класса и потому решить военно-политические задачи удержания власти Советов рабочих и крестьян в условиях интервенции и белогвардейщины. Ясностью своей политики, он привлек в ряды Красной Армии, не только бывших царских солдат и матросов, но и тысячи офицеров и десятки генералов царской армии. В свою очередь, фундаментализм марксистских познаний Сталина позволил ему продолжить дело Ленина, разгромить троцкизм и теоретически, и юридически, осуществить практически все задачи первой, нижайшей фазы строительства коммунизма, примитивизм которой был обусловлен абсолютной недостаточностью методологической подготовки большинства партийных кадров, интеллигенции художественного и технического профиля. Пока, к сожалению, нужно повторять и повторять, что после 1953 года среди лидеров партий с коммунистическими названиями не было руководителя, который бы встал вровень с Лениным и Сталиным по степени фундаментализма своей методологической подготовки. Героические исполнители планов построения первой примитивной фазы коммунизма - были, плодовитые на тексты академики - были, но людей, оставивших след в теории марксизма - не оказалось. Фундаментализм в методологии не дань педантизму или кабинетному академизму, а абсолютно необходимое условие обеспечения научного уровня стратегии, для превращения диаматических глубин марксистской теории в понятные каждому бывшему крестьянину планы партии, подобные плану ГОЭЛРО, индустриализации, коллективизации и культурной революции. Хрущевские, косыгинские, андроповские, горбачевские, лигачевские, яковлевские реформы своими результатами показали, чего стоят пропагандисты и организаторы, не владеющие методологией марксизма. Легко удостовериться в дремучем невежестве перечисленных персон, познакомившись с содержанием сборников их речей и мемуаров. В.Подгузов «К вопросу о методологии марксизма. Часть 3»

Отказ от революции означает отказ от будущего Наиболее адекватные люди под словом «революция» подразумевают акт перехода государственной власти из рук одного класса в руки другого класса. Хотя в подобном аспекте следует говорить, что революция есть синоним победоносной классовой борьбы в целом, цепочки побед, составляющей процесс диаматического отрицания отсталых форм, в первую очередь, производственных отношений. Наиболее ценное в Великой Октябрьской социалистической революции представлено не только конкретно-историческими достижениями народов СССР, всемирно-историческими достижениями революционного движения, мощными сдвигами системы империализма под ударами и угрозами коммунизма, но и самим фактом победоносной реализации стратегических выводов марксизма. Олигархия, заказывающая работу практически всех современных журналистов и писателей, при определённых обстоятельствах готова смириться со всеми блестящими итогами Октября, готова признать все достижения СССР от сокращения рабочего дня и женского вопроса до гуманистического общественного бытия, но не может согласиться только с тем, что эпоха СССР подтвердила выводы «Манифеста коммунистической партии», особенно его генеральное положение: «Современная буржуазная частная собственность есть последнее и самое полное выражение такого производства и присвоения продуктов, которое держится на классовых антагонизмах, на эксплуатации одних другими. В этом смысле коммунисты могут выразить свою теорию одним положением: уничтожение частной собственности». Кроме того что в столетие Октября все рыночные газетёнки и сайты, журналы и книжечки без умолку шумят о «сталинских репрессиях» и переиначивают каждую белогвардейскую сказку о большевиках, красной нитью в их публикациях проходит мысль о том, что крах КПСС, разрушение СССР, падения стран народной демократии — это безоговорочно окончательное доказательство невозможности коммунизма, ошибочности, безнадёжном устаревании марксизма и порочности всякого поиска альтернативы капитализму вообще. Всё, мол, капитализм, демократия, рынок, корпорации, биржи, банки, бизнес — это высшая точка человеческой цивилизации. А всякие альтернативы этому — маргинальные идеалистические выдумки в основном молодых, неопытных юношей и девушек, увлечённых протестной риторикой провокаторов вроде Удальцова. Конечно, либеральные гиены-борзописцы и «патриотические» стервятники-пачкуны были бы правы, если бы марксизм не предполагал возможности капиталистической реставрации, если хрущёвцы-горбачёвцы-ельциноиды были бы теоретической неожиданностью для классиков марксизма. Но всё как раз наоборот. И Ленин и Сталин посвятили немало усилий не только построению коммунистического общества, но и предотвращению контр-революционной деятельности духовных отцов современных либералов и наци-демократов. И Ленин и Сталин многократно предупреждали партию о том, что главная угроза коммунизму — это мелкобуржуазное, читай обывательское, сознание большинства населения. Разница между дураком и сознательным врагом коммунизма у руля партии и государства совершенно незначительна, тем более, что именно из обывательствующих билетоносцев империалистические разведки плели свои агентурные сети. 7 ноября 1917 года: «Крейсер „Аврора“ громом своих пушек, направленных на Зимний дворец, возвестил начало новой эры — эры Великой социалистической революции». Как видно, Октябрьскую революцию «Краткий курс» определяет как начало новой эры, а если внимательно читать главы, предшествующие «Октябрьскому восстанию в Петрограде», то станет также ясно, что взятие власти — это ключевое, но промежуточное звено в череде классовых побед под водительством большевизма. В чём сущность этой новой эры? Проблема всех современных публицистов, рассматривающих события эпохи, начало которой было положено Коммунистической революцией столетней давности, заключается в том, что им не удаётся открыть стандартным дедуктивным ключом политической аналитики — нахождением личного или группового интереса — «замок» кипучей продуктивной созидательной большевистской деятельности по руководству государством и народами СССР в период с 1917 года по 1953 год. Пристальный и тщательный поиск личных интересов Ленина и Сталина в революции и строительстве коммунистического общества не дали сколько-нибудь признанных результатов. Поэтому бумагомараки бросились «взламывать» эту проблему грубыми инструментами: сначала изобрели некий бюрократический класс, коллективная воля которого, видимо, двигала СССР по пути индустриализации, военных побед над европейским и азиатским фашизмом и освоения космоса, а потом и вовсе объявили Ленина и Сталина тиранами-властолюбцами, а СССР — режимом личной власти вождей. Крайне низкий пропагандистский эффект от подобной позиции заставляет подавляющее большинство авторов просто-напросто не поднимать вопроса, зачем большевики ленинско-сталинского формата брали власть, зачем превратили Россию нэповскую в Россию социалистическую, двигали общественный прогресс во всех сферах жизни. Зачем, например, Сталин сначала снижал рабочий день вместе с ценами на всю потребительскую продукцию, а затем и вовсе записал в принятом в качестве опорного документа на XIX съезде партии плане строительства коммунизма в СССР, что рабочий день необходимо сократить до 5 часов? «Было бы неправильно думать, что можно добиться такого серьезного культурного роста членов общества без серьезных изменений в нынешнем положении труда. Для этого нужно прежде всего сократить рабочий день по крайней мере до 6, а потом и до 5 часов. Это необходимо для того, чтобы члены общества получили достаточно свободного времени, необходимого для получения всестороннего образования. Для этого нужно, далее, ввести общеобязательное политехническое обучение, необходимое для того, чтобы члены общества имели возможность свободно выбирать профессию и не быть линкованными на всю жизнь к одной какой-либо профессии. Для этого нужно, дальше, коренным образом улучшить жилищные условия и поднять реальную зарплату рабочих и служащих минимум вдвое, если не больше, как путем прямого повышения денежной зарплаты, так и, особенно, путем дальнейшего систематического снижения цен на предметы массового потребления». И самое главное: все заветы Ильича и каждая мысль Иосифа Виссарионовича становились действительным теоретическим наследием, которое до 1953 года принималось партией и государством в качестве ориентира и по сути указания к исполнению. Это вам не Трамп, Медведев или Путин, слова которых стоят практически как и любое кухонное балабольство. Ловить буржуазных политиков на брехне и неисполнении данных обещаний уже давно стало обыденным спортивно-развлекательным упражнением всякой не менее брехливой и тупой оппозиции и журналистики. Если бы публицисты, литераторы, историки и все прочие буржуазные пропагандисты приняли самый простой и очевидный тезис о том, что большевики — это марксистская партия, то есть люди, осознанно реализующие в политической практике научные выводы с целью общественного развития, то непротиворечивость сочинений этих писателей историческим фактам стала бы настоящей находкой для их совести. Однако классовый заказ, чванство и дипломированное невежество не позволяет беллетристам революционировать в добросовестных аналитиков. Итак, марксизм — это теория, которую большевики реализовывали в СССР. Содержанием марксизма-ленинизма является диаматика и её применение к истории, экономике, политике и любым другим сферам и моментам бытия в целом с целью открытия объективных законов развития общества. Сущность же марксизма-ленинизма состоит в практической реализации соединения бытия общества и каждого человека с наукой, то есть системой объективных истин. Именно построение коммунизма в СССР наглядно демонстрирует, как выводы науки, умело соединённые с политикой, экономикой и общественным сознанием, дают высокопродуктивный результат. Таким образом, сущность новой эпохи, открытой Октябрём, заключается в построении первой фазы коммунизма народами на огромном пространстве Земного шара, то есть реальной осязаемой альтернативы капиталистической анархии и эксплуатации человека человеком. Империализм под ударами коммунизма претерпел изменения, колониальная форма господства сменилась на неоколониально-экономическую, значительно усилилось буржуазное государство, ещё более возросла роль организованного профессионального насилия. Мировой олигархат выработал ряд относительно эффективных политических и экономических средств дезорганизации пролетарского движения как в богатых, так и в бедных странах. Страх укоренения в общественном сознании масс того факта, что СССР был великой державой и страной, где счастье каждого человека некоторое время реализовывалось всё более полным образом, потому что марксизм в качестве доктрины общественного развития и государственного строительства эффективнее, чем солянка буржуазно-демократической политической конкуренции продажных чинуш, что уничтожение института частной собственности эффективнее, чем его развитие, вызывает истерические приступы паники на тему «сталинских репрессий», многочисленные туреттизмы укрепления «народного единства» олигархии и пролетариата и спорадические вопли по поводу дьявольского вреда революции. Марксисты представляют единственное течение в политике, которое не претендует на выражение каких бы то ни было интересов, будь то интересы классовые, групповые или пустозвонное лепетание программы любой буржуазной и мелкобуржуазной партии. Марксизм — это течение в политике, которое не претендует на выражение воли какой бы то ни было социальной общности. Марксисты претендуют на следование объективной необходимости соединения науки с политикой, а затем и с экономикой и в целом с общественной жизнью. Коммунизм представляет собой коренной, стратегический «интерес» для всего общества — это единственный путь его развития, а не загнивания. Организованный в рабочий класс пролетариат — это тот революционный субъект, который объективно, в силу своего положения в буржуазном обществе, призван взять в свои руки общественный прогресс, завоевав государственную власть и выступив движущей силой коммунистического строительства. Освобождение пролетариата от власти капитала является не целью Коммунистической революции, а закономерным условием её развития. Человек-пролетарий, освободившись от системы угнетения, постепенно превратится в человека-творца. Уровень культурного и духовного развития советского гражданина по сравнению с европейцем или американцем наглядно демонстрирует скромный начальный этап роста качества каждой личности в условиях неразвитого коммунизма, то есть социализма. Стало быть, на данном этапе существования человеческого общества прогресс возможен исключительно посредством сознательного приведения общественных отношений к объективным требованиям социального развития, то есть путём соединения бытия общества и каждого человека с наукой, системой объективных истин. В области экономики — это и есть реализация генерального положения коммунизма — уничтожение рудиментарной частной формы отношений собственности между людьми. Любой ненаучный способ организации жизни общества — это уступка стихии. При этом современные производительные силы самотёком порождают только формы капиталистической частной собственности и сопутствующие им обслуживающие отношения. Поэтому отказ от Коммунистической революции, от марксизма, от опыта и наследия Октября сродни отказу от развития, от будущего и в конечном итоге приведёт к вымиранию, потому что противоречия капитализма только обостряются и ведут от одной катастрофы к другой катастрофе. Таким образом, развитие коммунистического движения, претворение марксизма в практике, материализация теоретического и практического опыта 1917 года, является главной задачей современности. Почти все персонажи, которые занимаются в основном паразитированием на марксизме, предпочитают уделять повышенное внимание юбилею и в целом датам революционных событий прошлого. Однако мы твёрдо убеждены: важно не придумывать слезливые акции, на манер преподнесения гвоздик «Авроре», не отдавать дань прошлым победам и великим свершениям, короче — не столько чтить, а работать на коммунизм. Для этого необходимо знать, что делать и как делать. И кирпичик за кирпичиком складывать здание Коммунистической революции. Благо фундамент, в виде теоретического и практического опыта 1917 года, у нас имеется. Однако, чтобы работать, нужно ещё уметь что-то делать из того, что объективно необходимо. А для этого следует прилежно учиться марксизму, ежедневно работать над собой и требовать от себя усилий для общего дела. Нужно становиться тем самым умником в марксизме, а это чрезвычайно трудоёмко, сложно и непопулярно. Тогда как, чтобы купить три гвоздики не надо ничего, кроме отказа от двух банок пива. Тот факт, что обыватели жертвуют, возлагают цветы, чтут и гордятся революцией, СССР, Лениным, Сталиным, сам по себе говорит только о том, что сила народной памяти велика и буржуазной пропагандой до конца не истребима. И это, конечно, хорошо. Но когда некие лица, претендующие на звание марксистов, коммунистов, революционеров, занимаются подобной гимнастикой, кроме недоумения это ничего не вызывает. Очередной праздник, тем более юбилейный, следует отметить ещё более усердным «выкладыванием кирпичиков» строительства партии научного мировоззрения. РЕДАКЦИЯ 07/11/2017

О целесообразности в производстве Вопрос о целесообразности в производстве кажется простым лишь на первый взгляд. Обыденное сознание полагает, что люди производят блага потому, что ставят перед собой сообразную цель — создать продукт для удовлетворения потребности. Однако, если присмотреться обнаруживается, что в классовом обществе подавляющее большинство непосредственных производителей такой цели не ставит. Причём не только при капитализме, но и до него: раб не ставил цели произвести для себя, крепостной не ставил цели развивать хозяйство, наёмный рабочий не ставит цели обогатить хозяина. Деятельность производителей определяется не целями производства, а производственными отношениями, в которые они вынуждено вступают. Конкретнее: материальными интересами — выжить, прокормиться, не умереть с голоду. С другой стороны баррикад производственных отношений — эксплуататоры, которым, как известно, цели производства тоже не особо интересны. «Цель производства» в классовых обществах формулируется не производителем, а собственником средств производства, и формулируется она не как цель, а как интерес — прибыль, прибавочный продукт, рента. Но если цели как таковой нет, означает ли это, что производство лишено целесообразности? Нет. Здесь необходимо строгое разграничение. Цель есть субъективное полагание, сознательное представление о результате, которое предшествует действию. Интерес есть стихийный мотив, влечение, не осознанное как необходимость. «Слепой природный инстинкт». Более того, «Между интересом раба и интересом господина, в случае признания ими института частной собственности, нет принципиальной разницы. Немного найдется рабов, которые не желали бы стать рабовладельцами, немало было рабовладельцев, которые, разорившись, стали рабами» (Словарь Прорывца). Целесообразность же есть объективная необходимость производства для потребления, независимая от того, осознаётся она или нет отдельными людьми, социальными слоями. Маркс писал, что труд есть целесообразная деятельность, и в этом определении труд отличается от преимущественно инстинктивной деятельности животных: архитектор, прежде чем строить, строит в голове и на бумаге. Но это определение относится к труду вообще, как всеобщей форме человеческой жизнедеятельности, а не к конкретно-исторической форме производства при капитализме и в классовых обществах в целом. Даже в классовом обществе целесообразность как объективная необходимость не может исчезнуть. А что это значит? Что она действует стихийно, через столкновение людей лбами, через борьбу, катастрофы и кризисы. Капиталист руководствуется не целью производства материальных благ, а интересом извлечения максимальной прибыли. Сталин в работе «Экономические проблемы социализма в СССР» определил основной экономический закон капитализма как обеспечение максимальной прибыли путём эксплуатации, разорения и обнищания большинства населения, закабаления и ограбления народов других стран, войн и милитаризации. Однако как бы ни раздувался спекулятивный капитал, как бы ни господствовал фиктивный капитал, в основе капиталистического производства лежит производство материальных благ. Объективное ядро целесообразности — необходимость производить потребительные стоимости для поддержания жизни общества — не устранимо никакой формой классового господства. Кризисы перепроизводства, описанные Марксом в третьем томе «Капитала», и есть та форма, в которой объективная целесообразность заявляет о себе. Кризис есть насильственное восстановление пропорциональности между производством и потреблением, нарушенной господством интереса над целью. Энгельс в «Анти-Дюринге» писал, что кризисы суть проявление объективных законов, которые не осознаются, но действуют. Это означает, что классовый строй искажает целесообразность, но не в силах отменить её. Только при коммунизме целесообразность становится сознательной. Маркс в «Немецкой идеологии» писал о коммунизме как о сознательном движении, снимающем отчуждение. Энгельс в «Анти-Дюринге» говорил о скачке из царства необходимости в царство свободы. Ленин в «Государстве и революции» определял социализм как живое, сознательное творчество масс. Сталин сформулировал абсолютный экономический закон коммунизма как всестороннее развитие каждой личности. Маркс писал, что свобода начинается там, где прекращается труд, вынуждаемый нуждой и внешней целесообразностью. «Царство свободы начинается в действительности лишь там, где прекращается работа, диктуемая нуждой и внешней целесообразностью, следовательно, по природе вещей оно лежит по ту сторону сферы собственно материального производства. Как первобытный человек, чтобы удовлетворять свои потребности, чтобы сохранять и воспроизводить свою жизнь, должен бороться с природой, так должен бороться и цивилизованный человек, должен во всех общественных формах и при всех возможных способах производства. С развитием человека расширяется это царство естественной необходимости, потому что расширяются его потребности; но в то же время расширяются и производительные силы, которые служат для их удовлетворения. Свобода в этой области может заключаться лишь в том, что коллективный человек, ассоциированные производители рационально регулируют этот свой обмен веществ с природой, ставят его под свой общий контроль, вместо того чтобы он господствовал над ними как слепая сила; совершают его с наименьшей затратой сил и при условиях, наиболее достойных их человеческой природы и адекватных ей. Но тем не менее это всё же остаётся царством необходимости. По ту сторону его начинается развитие человеческих сил, которое является самоцелью, истинное царство свободы, которое, однако, может расцвести лишь на этом царстве необходимости, как на своём базисе. Сокращение рабочего дня — основное условие». То есть при коммунизме целесообразность перестаёт быть внешней необходимостью и становится внутренней потребностью для дальнейшего развития человеческих сил. Целесообразная деятельность основывается на понимании причинности, как бы надстраивается над причинностью. Целесообразность есть форма причинности, в которой причина выступает как осознанное основание. В классовом обществе эта форма искажена: причинность действует стихийно, а целесообразность вообще скрыта наслоениями животных атавизмов. Отсюда — видимость господства случая, которую Маркс вскрывает в законе стоимости. Целесообразность проверяется не намерением, а результатом. Произведено ли благо? Удовлетворена ли потребность? Какая и для чего? Расширяет ли потребление горизонты воспроизводства общества? А капиталистические кризисы есть, таким образом, практическое опровержение ложной целесообразности капитала. Таким образом, целесообразность есть объективное ядро производительных сил, на которое производственные отношения практически не воздействует. Оно как технологии производства: от не учёта законов целесообразности и технологий производства пострадают только сами люди. Целесообразность производства не зависит от воли и сознания отдельных людей и социальных групп, но форма её проявления зависит от производственных отношений. В классовых обществах она действует стихийно, через интересы и кризисы. При коммунизме она становится главной идеей производства, сливаясь с необходимостью учёта всех объективных факторов от народонаселения и географии, до космических и нейробиологических процессов. Задача коммунистического движения состоит в овладении диаматикой, в превращении объективной целесообразности в сознательную норму общественной жизни. Кроме того, целесообразность производства учитывается современными империалистическими государствами как мозговыми штабами класса олигархии. В 20 веке выстроены мощнейшие системы регулирования и управления рыночной монополистической экономикой разными средствами, прежде всего финансово-кредитными и фискальными инструментами. Олигархия изо всех сила старается оттянуть свою неизбежную гибель. А. Машин 

Еще раз о самоуправлении Я достаточно давно избегаю добавлять в ленты соцсетей левых, «просто левых», даже если чувак чем-то и может привлечь к себе внимание. Потому что в основном все посты как под копирку – дежурные славословия вождям\СССР\революционным юбилеям, критика капитала (весьма поверхностная), дублирование общеизвестных новостей с припиской в духе «низабудим, нипрастим» и «вот что, сволочи, делают». Но эта малограмотная шваль достает неожиданно через назойливые рекомендации коммерческих соцсетей. Неожиданно наткнулся на квинтэссенцию левацкого идиотизма в вопросе о социалистическом производстве. Можно взять любой другой аналогичный текст, но тут автор потрудился и расписал подробно все кредо левачков, которые даже не задумывались о том, как работает производство в условиях общественной собственности. Текст называется «Как организовать производство без частной прибыли и бюрократического диктата? О марксизме, общественной собственности и самоуправлении трудовых коллективов» Сразу предупреждаю, марксизма там нет ни грамма, это тут только ширма, за которой левачок прикрывает свой мелкобуржуазный «социализм». Заголовок уже намекает, да? То есть, только «диктат» мешает эффективно управлять производством. А из всего капиталистического уклада ему не нравится только прибыль, которую забирает капиталист, сам факт купли-продажи его, получается, устраивает. Но пошли по тексту. «1. Главный вопрос. Как сохранить предприятия, оборудование, производственные связи и рабочие места, устранив частное присвоение прибыли?» Тут все прекрасно. Во-первых, обратил бы внимание на слово «сохранить». Дело в том, что в 90-х в условиях деиндустриализации коммунистически настроенные и просто граждане, не желающие остаться безработными в моногородах, активно воевали против закрытия новыми собственниками и государством построенных в советские времена предприятий. Была ли это борьба за коммунизм? Сильно отчасти. Большинство протестующих даже не помышляли об общественной собственности, а помышляли только о своих подведенных животах, и такая мера могла бы быть полезной коммунизму только в случае выполнения двух условий: - скорого взятия власти коммунистами (чтобы сохранить работающую промышленность); - активного разъяснения коммунистами, пользуясь этим поводом, разницы между общественной и частной собственностью, то есть, для пропаганды. Ни первого, ни второго не случилось – все это «сохранение» не прибавило коммунистам ни кадров, ни влияния, а потому и власть тоже не взята. Многолетняя борьба за Выборгский ЦБК с активными криками про «рабочее самоуправление» окончилась тем, что наоборот, рабочие в коммунистах разочаровались, и их там днем с огнем искать надо. Так вот идею о «сохранении» современные левачки унаследовали из этого поучительного для кого угодно, только не для левачков, печального периода. Причем унаследовали механически – программисты, знакомые с понятием наследования объектов, поймут это легче. Левацкие попугаи просто повторяют за старыми попугаями, которые механически косплеили РСДРП в 90-х, не понимая, в чем разница. Но общественная собственность не ставит целью «сохранение». Сохранение – это очень частная, мимолетная цель, мгновенный и преходящий этап. Сохранить требуется только в одном моменте – перехода власти от капиталистов к революционному правительству. А дальше сохранение кончается практически мгновенно, особенно по историческим меркам. И сохранение тут исключительно качается материальной, вещной части производства. То есть, физического оборудования и инфраструктуры. А вот управление, кадры, цели, задачи никто сохранять из настоящих марксистов, а не дурачков, которые декларируют себя марксистами,не собирается. Обобществление производства как раз предполагает, что все это радикальным образом изменится. Да и материальная база обязана измениться – например, необходимо кардинально менять инфраструктуру, хотя бы в энергетике, что очевидно. Причем сразу. «Сохранять» тут может означать только охранять от уничтожения капиталистами материальных средств производства. Чтобы не порезали в металлолом станки и не сожгли склады с сырьем, если грубо. Все остальное – это активная трансформация. Производственные связи 100, нет 200% - будут меняться. Их не то что не стоит задача сохранить, их стоит задача изменить. Ради этого мы всю революцию и затеваем. Не может плановое производство сохранять стихийно сложившиеся на базе товарно-денежных отношений производственные связи. Для планового хозяйства такие «исторические» связи – это гиря на ноге. Как-то в интервью с «предпринимателем», который выпускает одежду, проскользнул такой момент: сырье закупается в Китае и Казахстане, футболки отшивают в Омске, везут их в Екатеринбург, на них нашивают мерч, после чего идет на склад в Москве, со склада в Москве это разбегается по складам маркетплейсов (их основных 4, у каждого по нескольку РЦ в МО), после чего с РЦ маркетплейсов идет оптовым и розничным покупателям по всей стране через региональные РЦ. Черт возьми, эту кривую схему с многократными перевозками через всю страну ты, дурачок, сохранить хочешь? Во-вторых, абсолютно типичная левацкая дурь в попытках устранить «частное присвоение прибыли», сохранив…. сам факт прибыли… Весь опыт советского хозяйства начиная с 60-х, когда косыгинцы и хрущевцы именно этим и занимались, требуя с предприятий в первую очередь прибыль, а не натуральные показатели, левачков абсолютно ничему не научил. Задача обобществления производства – не переложить капиталистическую прибыль из кармана капиталиста в «общественные фонды» или в карман рабочим, а ПОЛНОСТЬЮ УНИЧТОЖИТЬ САМО ПОНЯТИЕ ПРИБЫЛИ, УНИЧТОЖИВ ТОВАРНО-ДЕНЕЖНЫЕ ОТНОШЕНИЯ, КОТОРЫЕ ЕЕ ПОРОЖДАЮТ. Прибыль не отражает ничего действительно экономического, хозяйственного. В ней нет никаких сущностных хозяйственных показателей. По ней невозможно, абсолютно невозможно судить о чем бы то ни было в реальном производстве, так как с ней не связан ни один физический процесс. Наоборот, управление обобществленным производством отказывается от вообще какого-либо оперирования денежными показателями, даже если деньги на первом этапе сохраняются как «рабочие квитанции» в форме заработной платы. Но пойдем дальше. А вот еще одна плесневелая вишенка на этом протухшем левацком торте: «Но простая передача предприятия государству ещё не решает проблему. Если все решения принимаются чиновниками сверху, работники могут остаться исполнителями чужих распоряжений.» В этой фразе весь стихийный анархизм мелкого собственника, вся гниль и недисциплинированность люмпена, который отвергает любые решения, если это «чужие» решения безотносительно того, правильные ли это решения. Это глупое следование оторванного от жизни и производства интеллигента в хвосте за стихийно-анархическими настроениями пролетариата. Совершенно понятно, почему «чиновника» так панически боится люмпен-пролетарий. Он видит его лишь в виде мента, который лупит его дубинкой, мешая распивать в общественных местах, подворовывать и другими способами мелко паразитировать на обществе. Понятно, почему мелкий предприниматель так люто ненавидит чиновника – тот берет с него налоги, пошлины, сборы и заставляет соблюдать СанПиНы и ГОСТы и опять-таки мешает паразитировать на обществе. А вот почему «чиновника, который указывает, что делать» должен не любить производственный рабочий? Наоборот, жизнь работника заметно упрощается, если его работа сводится к простым и хорошо организованным операциям. Рабочие как раз очень ценят тот факт, что кто-то за них принимает ХОРОШО ПРОДУМАННЫЕ И КАЧЕСТВЕННЫЕ РЕШЕНИЯ, на любом предприятии например, распределение нарядов, если начальник придет и скажет «сами там нарисуйте себе наряды», абсолютно точно провалится и провалит всю работу. Каждый, кто работал на производстве, сталкивался с тем, что при заминке с указаниями рабочим что делать, начинаются либо бесконечные перекуры с пьянкой, либо рабочие бегают с выпученными глазами и… требуют, чтобы им дали четкие распоряжения, что делать, от всех подряд, в том числе и не относящихся к непосредственному начальству. Потому что рабочая дисциплина и производственная иерархия – это не злая выдумка дурнонамеренных «чиновников», а ТРЕБОВАНИЕ САМОГО СОДЕРЖАНИЯ ПРОИЗВОДСТВА. Для производства абсолютно без разницы, кто и как принимает решения, важно, чтобы это было НАУЧНОЕ решение, соответствующая целям и задачам производства. Если это может принять чиновник – то пусть это будет чиновник, если это может принять рабочий – то пусть это будет рабочий, если прилетят инопланетяне с Альфы Центавра, дадут распоряжение досыпать в смесь на 0,5% мелкофракционной цементной крошки больше, и это улучшит состав смеси – браво, инопланетные братья с благодарностью жму ваши щупальца! Идем дальше. Пункт 2 у него – любимые представления левачков о самоуправлении как самоценности: «Предприятие может принадлежать обществу, но управляться исключительно административным аппаратом. Поэтому необходима модель, в которой трудовой коллектив самостоятельно организует работу, участвует в принятии решений и составляет производственные планы.» Меня всегда поражало, почему левачки никогда не задают себе вопроса – а ЗАЧЕМ вообще нужно самоуправление? И почему именно «самоуправление» и непременное участие всех в этом «самоуправлении» есть внезапно единственная рассматриваемая форма управления общественной собственностью? Фетишизм самоуправления у всех левых держится на спекулятивно поставленном бессмысленном вопросе: «кто управляет» вместо того «как управляет»: «Если предприятие принадлежит обществу, но работники не могут влиять на решения, общественная собственность может сочетаться с бюрократическим управлением. Поэтому важно понимать, кто определяет производственные цели, кто располагает информацией, кто распределяет ресурсы и кто контролирует руководителей.» Качество управления не зависит от того, «кто управляет» - нет такого однозначного социального носителя коммунистического управления, которого можно было бы определить по классовым, профессиональным или иным признакам, кроме как признака научной марксистской компетенции, а потому все левацкие схемы по обеспечению принятия решений каким-то классом, слоем, группой есть попытки втиснуть в архитектурный чертеж неевклидово пространство. Абсолютно неясно, почему административному аппарату совершенно отказано в самой возможности принимать правильные решения, но в то же время непогрешимый рабочий коллектив (ой, там ниже признается, шо таки погрешимый, но автора сие не смущает) признается единственным источником всего хорошего. Никто не гарантирует от принятия некачественных решений, ни один формальный признак. Только наличие научных знаний, а там кто он – неважно абсолютно, хоть у него рога расти на голове. В этом вопросе большинство «левых» - от либеркоммунистов до даже рядящихся в радикально марксистские тоги персонажей типа Попова удивительно солидарны между собой, и «самоуправленческая» догма раз за разом повторяется даже у тех, кто отправляет нас к опыту сталинских времен как образцу управленческой мудрости, несмотря на то, что как раз сталинский опыт напрочь разбивает это левацкое доктринерство. Но давайте по порядку. До СССР общество знало только одну форму управления общественной собственностью и только одну форму относительно развитой в своем роде общественной собственности. Это первобытная общинная собственность и прямая демократия как форме управления ей. Этот вид общественной собственности я называю развитой лишь в том смысле, что он прошел все этапы развития этой формы общественной собственности, решил все поставленные задачи и дошел до ее отмирания. А на самом деле первобытная собственность – это ПРИМИТИВНЫЙ вид общественной собственности. Это самый первый вид общественной собственности, который возник и развивался на базе крайне примитивного натурального хозяйства. Фактически, в первобытном хозяйстве НЕЧЕМ БЫЛО УПРАВЛЯТЬ толком. Хозяйственные операции были простыми по СОДЕРЖАНИЮ (хотя и сложны по количеству затрачиваемого труда, и требовали значительного частного мастерства – как то изготовление каменных орудий). Сложность организации общественных работ в первобытном обществе была также низка – разделение труда было примитивно, операции были простые, степень передела минимальная. Институты управления общественной собственностью могли разово как частные решать относительно сложные для своего уровня развития средств производства задачи (например, ирригационные сооружения, террасное и островное сельское хозяйство у ацтеков), но это и по уровню разделения труда, и по уровню организации, мягко говоря, даже не гаражное производство. Племенной структуры было вполне достаточно для таких работ, и все эти работы НЕ ВЫХОДИЛИ ЗА РАМКИ НАТУРАЛЬНОГО ХОЗЯЙСТВА, то есть, количество прибавочного продукта колебалось вокруг границы физиологического выживания и воспроизводства с относительно медленным ростом. Это именно тот практический уровень – выкопать канаву, сделать ей каменные бортики, запрудить ручьи, поднять склон до уровня плато и т.д. – с которым прямая демократия, или «самоуправление» с участием в управлении всех относительно взрослых и достаточно экономически активных членов общества, реально справлялась. История не дала ни одного примера производства продуктов высокого передела с развитой системой разделения труда в рамках первобытной общины. Она не дала ни одного примера разделения труда на умственный и физический, то есть, не могло создать и поддерживать ни одного хоть мало-мальски наукоемкого производства. Оно не дало ни одного примера хоть немного развитой механизации. Именно примитивность производства была базисом этой формы управления и именно примитивность производства, которое не могло выйти за рамки натурального хозяйства, держало на плаву общественную собственность на средства производства. Примитивное производство = примитивное управление = самоуправление. Однако эта форма общественной собственности ФАКТИЧЕСКИ НЕ БЫЛА ПОЛНОСТЬЮ ИЗЖИТА. Она вполне себе живет и до сих пор, так как ее базис – это натуральное примитивное хозяйство, то в силу закона неравномерности развития эксплуататорских формаций, они сосуществуют вместе с натуральным хозяйством и примитивными производственными укладами, которые и развитой капитализм не спешит уничтожать, так как приспособился и их эксплуатировать. И даже больше того: общественная собственность как институт вообще никак не может «совсем исчезнуть», так как это самая базовая форма организации общества в принципе, и все эксплуататорские формации были на ней только паразитическим наростами. В современном обществе в целом даже больше вполне себе коммунистических тенденций, чем капиталистических, хотя они и давятся усердно в условиях политического и хозяйственного господства буржуазии. Чем больше кризисы эксплуататорских обществ временами откатывали производство в натуральное хозяйство, тем более это хозяйство пыталось управляться так, как управлялось десятки тысяч лет до этого. Стихийное отражение этих процессов соответствует в массовом сознании политической форме прямой демократии, она точно так же успешно пережила всех царей, тиранов, диктаторов, олигархов. Что отнюдь не отменяет того факта, что за эти тысячи лет «самоуправление» не научилось управлять чем-то большим, чем натуральное хозяйство. Проблема в том, что в условиях малоразвитого, но эксплуататорского общества, идея страдающих низов на предмет освободиться от власти рабовладельцев, феодалов или капиталистов, если не сводилась к идее самим стать рабовладельцами, феодалами или капиталистами, никогда толком не доходила до уровня выше чем убежать в натуральное хозяйство. Рабовладельческие общества были окружены морем первобытных идиллий, где каждая община «самоуправлялась» именно так, как мечтали самоуправляться все утописты, начиная с нового времени. Потому стихийное сознание еще могло представить мир без частной собственности (потому что он и не исчезал, а продолжать существовать в семьях, деревенских общинах, цеховых братствах, сообществах взаимопомощи и т.д.), но никакое иное управление этой общественной собственностью придумать не могло. Но что было еще простительно чернорабочему 19 века, который вступал в фаланстер и ехал в США строить будущее без частной собственности в замкнутой почти религиозной общине, то уже было непростительно умнице Герцену, выпускнику МГУ, который, отлично знакомый с диалектикой, барским взглядом в патриархальной русской общине увидел идеал социального устройства, с презрительной гримасой отвергши промышленный Лондон, пропахший кардиффом. Утописты уже 19 века с вопросам о том, как управлять общественной собственностью, уже отстали от уровня современных им производительных сил. Ну, а дальше революционеры 18-19 века, с одной стороны, под влиянием буржуазных идей парламентаризма, с другой – перенимая стихийно и интуитивно понятные формы прямой общиной демократии у низов, которых намеревались поднять на революцию, никуда дальше идеи о «самоуправлении» хозяйством после обобществления имуществ не пошли. За два века идея обросла ракушками и превратилась в непробиваемую доктрину – мало кто из революционеров рисковал обращаться к массам, не предлагая пролетарским и крестьянским массам «самим управлять». Безусловно, апелляция к «самоуправлению» на разных стадиях революционного процесса есть огромнейшая уступка со стороны марксистов, и рассматривать ее надо именно как уступку, учитывая, что она вызвана в первую очередь недоверием безграмотных масс к интеллигенции, которая до этого проявляла себя солидарно с имущими классами. Маркс с Энгельсом, когда очерчивали приблизительные контуры будущего общественной собственности, полагали, что управление хозяйством коммунизма в силу всеобщности хозяйства коммунизма также будет общим делом, но по вопросу о конкретных формах не загадывали. В письме к Засулич Маркс ДОПУСКАЛ (не утверждал, а именно что допускал) что общинная форма будет служить формой перехода от эксплуататорской формации к первой стадии коммунизма, и может быть использована в период переворота и перехода к коммунизму. Есть большая, огромнейшая разница между представление об управлении хозяйством как «общее дело» и «самоуправлением», которое представляется левачками как форма цехового парламента на заводах. Использовали ли различные формы рабочего и крестьянского самоуправления большевики в ходе революции? А как же! Ведь до революции первая задача (не главная, а именно что первая) была вырвать из рук буржуазии всю махину средств производства. На этом этапе не очень важно, как ей управлять, и управлять ли. На этой фазе стоит лишь задача вырвать. Забастовкой, саботажем, волынкой, через создание параллельных рабочих органов управления (неважно каких конкретно). Любое лыко в строку. Именно поэтому большевики активно поощряли эти самые «рабочие парламенты» на каждом квадратном километре, именно тут они не занимались конструированием никаких иных форм управления (которые были в условиях капиталистических и невозможны еще), а взяли стихийно интуитивно понятную пролетариату форму, кинув клич брать власти кто сколько сможет. Фабзавкомы и советы рабочих депутатов именно эту функцию и выполнили – выступили блоком на попытках буржуазии использовать средства производства в своих интересах. От них коммунисты НЕ ТРЕБОВАЛИ БОЛЬШЕГО, их задача была проста – «тащить и не пущщать». Только очень наивные могли считать, что эта форма производственного управления хоть сколь-нибудь эффективно управлять. Это, к вопросу, практически сразу стало видно – за несколько месяцев «самоуправления» большое количество предприятий под управлением фабзавкомов и советов на предприятиях вопреки задаче «сохранить», на которые упирает наш курилка, утратили имеющиеся производственные связи со смежниками, проели оборотные фонды и принялись проедать основные. В 1918 уже эту вольницу самоуправления, а вернее сказать самоуправств, пришлось сворачивать, чтобы хоть как-то иметь возможность управлять экономикой, причем преодолевая нехилое сопротивление отлично себя чувствовавших в системе рабочих самоуправлений разного вида меньшевиков и эсеров. Викжель вообще пришлось уговаривать не одну неделю хоть как-то возобновить перевозки – в противовес ему создавали даже целую кучу параллельных профсоюзных и прочих комитетов на железных дорогах. Часть таких структур вообще активно противодействовала большевикам. То есть, даже как «тащить и не пущщать» это самоуправление оказалось сомнительным приобретением, но другого под рукой не было. И тут же после революции по мере организации госаппарата государства диктатуры пролетариата встал вопрос о сворачивании всяких самоуправлений, потому что диктатура, которая не контролирует экономику, а отдает ее на откуп каким-то анархическим бандам, засевшим на заводах в рабочих самоуправлениях – вообще не диктатура ни разу. И максимальные темпы роста показателей социалистическое производство развило именно тогда, когда ни о каких «самоуправлениях» речи идти не могло в принципе – в ВОВ. Левые недалекого ума, даже позиционирующие себя порой как «марксисты», в принципе воспринимают а) написанное классиками теории как догму б) успешный опыт прошлого как абсолютный рецепт на все времена и условия, не понимают, что многое, написанное и Лениным, и Сталиным, и Марксом, УСЛОВНО, то есть, написано в определенных условиях и истинно только для них. До сих пор всякие троцкачи дуют в одну дудку с многими неумными «сталинистами» о благости самоуправлений. Хотя формально вроде бы признают, что общественная собственность управляться должна планово. Этот на словах вроде признает, однако по факту: «Поэтому необходима модель, в которой трудовой коллектив самостоятельно организует работу, участвует в принятии решений и составляет производственные планы. Работники непосредственно знают многие особенности своего предприятия: состояние оборудования, потребность в ремонте, производственные возможности и проблемы организации труда. Эти знания должны использоваться при управлении, а не игнорироваться ради выполнения формальных показателей.» Угу, коллектив принимает производственный план, оказывается. Представили? В сферическом вакууме можно представить, что тысяча человек трудового коллектива, каждый из которых исключительно компетентен во всех нюансах работы предприятия, знает общую потребность общества, его ресурсы и огромную массу сложных связей своего предприятия и еще тысяч остальных, принимает этот план. Но попытки вытащить любые прекрасные идеи из сферического вакуума кончают свой скорбный путь тем, что реальность безжалостно их комкает и спускает в унитаз. Современное производство характеризуется с чисто технологической точки зрения: - высокой степенью передела, - сложностью технологий, - необходимостью сложной и сложно взаимосвязанной системы из средств производства и инфраструктуры, - наукоемкого поддержания и сопровождения. С экономической это сложно взаимосвязанная система, фактически уже глобального масштаба, требующая синхронизации и согласований в масштабах всей мировой системы. Как отдельный коллектив в таких обстоятельствах сможет составлять «сам» какие-то планы, и при этом точно попадать в согласования, чтобы не было рассогласований плана, составленного коллективом А от плана, составленного коллективом Б – тайна сия велика есть. С рассказом про благодетельное «самоуправление» левачки тащатся хвостом за всеми утопистами прошлого, причем уже для эпохи Оуэна, Фурье и Сен-Симона самоуправление было архаизмом, когда уже существовали фабрики с 10-15 тысячами рабочих, занимавшие огромные площади и фактически составлявшими единый отраслевой комплекс страны. Уже тогда местные чартисты, которые хотели контролировать такие предприятия, понятия не имели, как без специально назначенных чиновников за чем-то подобным уследить. Но анархистов, натягивающих на себя марксистский сюртук, такие вещи не смущают уже лет 150 и более. Никто из них никогда не задавал себе вопроса о том, «а что если нет?», то есть, что будет, если производство усложнится настолько, что никто не сможет на отдельном предприятии сказать даже, что и зачем они выпускают. Не то чтобы суметь угадать, сколько этой неизвестной субстанции надо произвести в следующем квартале. Не, наш герой все предусмотрел, но, как и положено доктринеру, самыми общими пожеланиями: «Но предприятия не существуют изолированно. Одно зависит от поставок другого, а его продукция может быть необходима третьему. Поэтому планы должны согласовываться между собой с учётом общественных потребностей и доступных ресурсов.» Каждый, кто хоть иногда занимался такими согласованиями между разными контрагентами одинакового формального и фактического статуса, отлично понимает, насколько утомительны и времяпожирающи такие «согласования». Тут сидишь на работе и уже четвертый месяц контрагенты не могут возмещение по акту возврата согласовать, как полгода назад выгружал тысячу актов согласования, так и месяц назад выгрузил такую же тысячу, причем изменилась эта тысяча процентов на 20, остальные так и висят несогласованными, потому что у сторон «свои соображения». Только в головах, свободных от какого-то разума и реального жизненного опыта идея, что планы производств можно «согласовывать» с другими контрагентами, могут свободно порхать подобно бабочкам. А в суровой реальности мы видим, как конфликты интересов контрагентов систематически режут на корню любые согласования. Идея эльфов 80-го левела «согласовать» капиталистическую анархию производства договорным образом активно реализовывается самими капиталистами уже 300 с лишним лет существования крупных производств, и все никак не согласуется, конца и краю этим согласованиям не видно. В некоторой степени источником таких идей, кроме очевидной глупости авторов является тот факт, что в марксову эпоху в обществоведении и общественной мысли социалистического направления использовался птичий язык, в котором вещи было нельзя называть своими именами, чтобы не сесть в тюрьму, а потому и Сен-Симон, и Фурье писали фактически розовой водицей, чтобы не оскорбить ничьих чувств, и понятие «согласование», безусловное в русском языке, в языке социального утопизма 19го имеет множество значений, в том числе «административной директивы». Социалистическая утопия только очень изредка претендовала на политическую власть (бабувизм, например или бланкизм), а в основном она отгораживалась от всяких терминов, которые могли намекнуть на желание администрировать (так, как администрировало государство), и заменяла это на «свободное волеизъявление членов общин». Люди 19 века вроде того же Вейтлинга отлично читали между строк, в его прожектах «согласование» работ является напрямую директивой высшего совета, причем вплоть до количества стульев на каждого члена общины. А вот «унаследовавшие» этот птичий язык уже ничего не читали, а просто повторяли фразы, принимая за чистую монету, тем более что эти фразы отлично ложились в буржуазный мейнстрим. То, что согласователи и самоуправители эти никуда от буржуазного способа производства не ушли, говорит и тот факт, что на этих «самоуправляемых предприятиях»… господствуют товарно-денежные отношения: «Например, коллектив может захотеть увеличить выплаты, но если все имеющиеся средства нужны для закупки сырья, ремонта оборудования и обеспечения непрерывности производства, свободных средств для увеличения выплат может не быть. Желание получить больше денег само по себе не создаёт дополнительных ресурсов. Поэтому решения должны учитывать реальные доходы, обязательства, затраты, состояние оборудования и перспективы развития. Важно различать отсутствие денег вообще и отсутствие свободных средств, которые можно распределить без ущерба для производства. Самоуправление означает, что коллектив принимает решения самостоятельно, но не игнорирует материальные ограничения и последствия своих действий.» И где тут коммунизм? Это банальное, обычное капиталистическое предприятие. Это достаточно типичная ошибка почти всех левачков в рассуждениях о светлом будущем – они «убирают» капиталиста, но не убирают капитализм на предприятии и дальше рассуждают, как их «самоуправленцы» решают буржуазными методами буржуазные задачи в рамках буржуазного способа производства. Одним словом, вся идея этих «марксистов» заключается лишь в перераспределении буржуазной прибыли в карман рабочим. Но в идее перераспределения буржуазной прибыли нет ничего коммунистического – буржуазия постоянно между собой эту прибыль перераспределяет, как при посредстве государства, так и мимо него, и даже части прибылей перераспределяет в пользу рабочих (постольку поскольку жадность отдельных капиталистов не должна губить рабочую силу, которая есть ОБЩИЙ РАБ, собственность общака класса капиталистов, в отличие от феодалов и рабовладельцев, которые имели личных рабов). Ну, и последнее, что хотелось бы отметить на закуску – это общее для большинства левачков представление о недостаточности планирования. «Проблемы возникают, когда административные задания не учитывают объективных обстоятельств. Например, предприятию предписано выполнить план к определённому сроку, но задержка поставок или поломка оборудования делает это невозможным. Если изменить задание нельзя, появляется риск, что выполнение формальных показателей окажется важнее реального результата. Это не означает, что весь советский опыт был одинаковым. Однако он позволяет поставить вопрос: кто должен корректировать план, если реальные условия изменились?» Во-первых, здесь прекрасно то, что автор сразу же признает калькуляционный аргумент Мизеса (типичную умственную спекуляцию) за истину и фактически его же и повторяет, в более утрированном виде. Дескать, централизованный план не может высчитать реальную потребность. В реальности же (печалька для Мизеса, который «гениально предсказал» проблему социалистов в 1920, но предсказание не сбылось) практика показала, что таких проблем перед советским планированием никогда не стояло. Реальную потребность плановые органы отлично знали хотя бы потому, что централизованная и точная статистика, стекавшаяся в Госплан, заявки от предприятий отлично давали возможность и планировать достаточно точно, и корректировать централизованно планы. Про то же, что можно запланировать резерв и корректировать возникающие непредвиденные обстоятельства из него, почему-то ни сам Мизес, ни его левацкие друзья (в массе своей по безграмотности даже не подозревающие, что повторяют буржуазную спекуляцию) как-то не додумались. И тем более эта точность несравнима с планированием даже в рамках ОДНОГО буржуазного предприятия. Я лично занимался по работе статистикой и прогнозированием объемов логистического подразделения для одного холдинга (и даже не одного за свою карьеру) и с ответственностью заявляю, что с качеством капиталистических данных ничего прогнозировать с точностью лучше чем «на два лаптя правее солнца» невозможно – сначала выводишь с какой-то погрешностью из массы денежных транзакций физические движения, поражаешься, насколько убого поставлен у капиталистов учет, и какие в нем дыры, что отсутствуют данные для построения достоверных моделей, а после чего колхозишь прогноз, причем в финансовом выражении, после которого нельзя сказать, что делать физически, а можно только прикинуть, стоит ли владельцам рассчитывать на рост дивидендов. Последний прогноз такого рода имел точность в разбросе 20-50%, так как летом никто не мог сказать лимитов и цен на топливо и вообще будет ли топливо. Если бы СССР планировал таким образом, то он не продержался бы дольше первой же пятилетки. Во-вторых, опять спекулятивный вопрос о том, кто должен корректировать. Очевидно, что носитель ВСЕЙ массы информации об общественной потребности, то есть, Госплан, а отнюдь не коллектив, который всей информации об общественной потребности и всех условиях не имеет, и дальше проходной видит как правило, только местный ликеро-водочный, а квалификальция этих «правильщиков» начинается и заканчивается в районе доменной печи. Резюмируя вышесказанное, можно сказать, что беда не в том, что отдельно в интернетах кто-то неправ, беда в том, что в «левой» среде гуляют совершенно идиотские, домарксистские по своему происхождению, ненаучные идеи о светлом будущем. Беда в типичности, повторяемости и принятия за норму. Большинство не рассматривает светлое будущее дальше общества кооперативов или профсоюзов. Идея о «самоуправлении» - это есть дикий хвостизм. Частный случай, удачно использованный большевиками в моменте, распространяется на общее правило, подкрепляется компромиссными и условными тезисами тех или иных революционеров, процесс умозрительного поиска и неудачных формулировок классиков марксизма абсолютизируется в этом вопросе. В итоге все выливается в сплошное доктринерство, не подкрепленное никакой положительной общественной практикой. Нет в природе никаких успешных опытов «самоуправления» крупными промышленными комплексами. И не будет. Потому что эта идея взята не из общественной практики крупного машинного производства, а из практики мелкого мануфактурного в лучшем случае, а обычно идеи корнями идут еще дальше в глубь веков, в ремесленное и первобытное хозяйство. Логично, что с самоуправлением они скатываются к тому, что и товарно-денежные отношения уничтожать незачем – пусть себе функционируют в хозяйстве, кооперативам не мешают. Абсолютно отсутствует понимание, что кооперация сама по себе есть явление буржуазное, и находит законченное выражение в акционировании, а потому оно не несет в себе ничего качественно нового и коммунистического. В силу этого переполненность левого политического сегмента такими кадрами наводит на достаточно пессимистичные мысли о том, что эти кадры в будущей революции лучше всего будет безжалостно сжечь где-нибудь в боях с контрреволюцией, тем более, что легкость в их мозгах очень легко ведется на лозунги, призывы и достаточно простые идеи типа «вот победим буржуев и заживем». Эти кадры тащить с собой в светлое будущее не надо, не надо нам в коммунизме этих воплей про то, как «работники непосредственно знают многие особенности своего предприятия: состояние оборудования, потребность в ремонте, производственные возможности и проблемы организации труда.» (Ну да, ну да, а остальные так, погулять вышли, и статистика и отчетность ну совершенно ничего о предприятии не выражают, вместо учетных данных айда работников опрашивать, что они там знают.) Не нужно в светлом будущем этих анархических фобий администрирования и государственного и хозяйственного аппарата. В топку истории их- пусть своими тушками разминируют проходы в минных полях, отвлекают на свои самоуправляемые демократические тела рои дронов и планирующие ФАБы, бегают по лесопосадкам и занимают деревеньки. Этот контингент совершенно не годится в революционеры по содержанию своих представлений о коммунизме, а только в мясо. Именно поэтому я не добавляю такой контингент в ленту. Было бы странно, если бы я стал регулярно читать размышления какой-нибудь куриной грудки. Иван Шевцов

Об "эпидемии" разводов Патриотические блогеры вновь подняли тему разводов и обвинили во всем… бедность. Оказывается, по данным ВЦИОМ, 46% респондентов в качестве причины развода указали "финансовые трудности". Как финансовые трудности превратились в бедность, не совсем понятно. Поскольку это далеко не одно и то же. Финансовые трудности могут быть и в обеспеченных семьях. Не купил муж жене желаемую машину - вот и "финансовая трудность". Или невозможность потянуть ипотечное рабство тысяч на 150-200 в месяц, чем не "финансовая трудность"? Не хочет жена на работу идти, считая, что муж должен ее содержать - тоже вполне себе "финансовая трудность"? Правда, встречаются и такие мужики, которые считают, что работать должна только жена… Любопытно, что на втором месте, судя по тому же опросу, "деструктивное поведение партнера", на третьем "нарушение коммуникации в семье", далее идет "утрата семейных ценностей", "несовместимость супругов", "неготовность к семейной жизни". При этом, к примеру, о рукоприкладстве заявили лишь 5% женщин. Понятное дело, что буржуазные социолухи делают всё, чтоб максимально скрыть причину проблемы, составляя свои опросники соответствующим, витиеватым образом. А патриотические блогеры добавляют еще больше идиотизма, трактуя эти данные по-своему. Если вдуматься, то именно бедность, то есть низкий материальный доход, не позволяющий удовлетворять основные объективные потребности человека, никак не может являться причиной роста разводов. Наоборот, бедные люди в капиталистических условиях объединяются как раз для решения материальных проблем. К примеру, два работающих супруга потянут ипотеку с гораздо большей вероятностью, чем холостяк. Вдвоем гораздо проще нести расходы на ребенка. И, наоборот, развод часто усугубляет материальное положение обоих. Вести совместное хозяйство материально выгоднее, чем раздельное. На самом деле, из данных ВЦИОМа нужно сделать другой вывод, что количество разводов увеличилось в силу общественных изменений, вызвавших деформацию человеческой личности. И если уж говорить о причине, то основная причина тут одна - отношения частной собственности, существующие в капиталистическом обществе в своем наиболее развитом виде. Эти отношения все больше и больше охватывают отношения между людьми в обществе, пронизывая уже и отношения между мужчиной и женщиной. Наемный работник не видит ничего плохого в том, чтоб продавать свою рабочую силу капиталисту за зарплату. Фактически, он продает себя, свою жизнь, ведь рабочее время составляет минимум половину времени бодрствования. Одну часть жизни продал, почему б и оставшуюся не продать или, во всяком случае, не обменять на что-то? К тому же капиталистический обыватель на все смотрит через призму выгоды. А значит, не просто обменять, а обменять с выгодой для себя. "Выгодный брак", "выгодно женился (вышла замуж)" - эти гаденькие формулировки существовали даже в советские времена, где разрушительные отношения частной собственности, увы, изжиты не были. Сейчас же обыватели женского пола склонны рассматривать свою привлекательность как предмет для обмена на мужскую способность продавать свою рабсилу по более высокой цене. Обыватель же мужского пола не редко смотрит на женскую привлекательность как на товар, который можно приобрести. А то, что принято называть чувствами, подчас, является производной от своеобразной сделки под названием "брак". Впрочем, буржуазные психолухи доходят до того, что наделяют сексуальной привлекательностью способность мужчины зарабатывать деньги (читай, выгодно продаваться). В общем, ждать стабильности и долгосрочности от заключенной сделки между двумя стремящимися к личной выгоде эгоистами уж никак не стоит. Как только брачный союз перестает быть выгодным для одной из сторон, эта сторона выходит из соглашения в одностороннем порядке. Положение осложняется тем, что капитализм примитивизирует человеческую личность. Высокоразвитых в интеллектуальном плане людей, способных к сознательному альтруизму, являющемуся залогом долгой и счастливой совместной жизни, к сожалению, мизер. Люди же с примитивным мышлением, сформировавшиеся в буржуазном обществе, способны только к потреблению, к удовлетворению только своих потребностей, потому не далеко ушли от животных. Таким людям друг с другом просто не особо интересно, их совместная жизнь, в лучшем случае, посвящена поддержанию совместного хозяйства. Большая удача - если им хватает человеческих качеств преодолевать материальные проблемы сообща. Никакая "борьба с бедностью" не поможет переломить тенденцию. К примеру, по моим наблюдениям, материальный достаток никак не влияет на стабильность семейных союзов. Есть масса примеров, когда разводятся люди вполне материально обеспеченные. Даже более того, финансовая успешность одного из супругов очень часто становится причиной развода именно по его инициативе. Ведь второй в его глазах становится "бесперспективным", "неудачником", а сам он (или она) начинает считать, что "заслуживает большего". Честно говоря, я не встречал еще идейных предпринимателей, которые были бы счастливы в браке. Человек, для которого высшей ценностью являются деньги, к счастливой семейной жизни не способен по определению. Отношения частной собственности, идеология личного успеха, потребительство, эгоизм - вот подлинные могильщики счастливых и долгих браков. Никита Быстров

Про управление при коммунизме В одном из предыдущих постов упоминал о том, что в условиях сложного крупного машинного производства с высоким уровнем разделения труда средний работник в принципе не может приобрести достаточной компетенции для того, чтобы производством управлять, он не видит всего производства, у него, как правило, нет инструментов для мониторинга всего производства. Но при этом коммунистическое общество для каждого работника требует более высокого уровня компетентности, чем капитализм. Зачем? Попробую объяснить, как происходит, что усложнение производства в коммунистических условиях фрагментирует трудовой опыт, но при этом требует от работника высокой компетентности. Дело в том, что в коммунистическом обществе вся деятельность подчинена не частным и отдельным интересам, а ЦЕЛЯМ ВСЕГО ОБЩЕСТВА. И это накладывает определенные требования и к уровню производственной компетенции работника и к его обществоведческой подготовки. Посмотрим, например, на мелкого капиталистического чиновника. Интересует ли чиновника цели и задачи государства? Да не интересует. Он ее даже не знает, потому что, как правило, ему не озвучивают такой цели. Он просто выполняет инструкцию, алгоритм, и попросту вредительствует, если в жизненном многообразии выполнение ее противоречит целям государства. Вот, еще Платон (или Сократ) подметил разницу между буквой закона и духом закона. Но миллионы чиновников в истории, действуя по букве полученных инструкций, наносили непоправимый ущерб тому государству, которое призваны были защищать, укреплять и умножать. Да и уровень подготовки чиновников был такой, что объяснить сложные вопросы политэкономии и правоприменения, чтобы чиновник мог сколь-нибудь творчески применять инструкции только во благо государству, там можно было разве что единицам. Качество кадров в эксплуататорских формациях вообще в принципе таково, что работать умеет только в достаточно узких рамках – куда надсмотрщик показывает, а хотеть работать не хочет вообще. Ответственное и самостоятельное решение такому работнику нельзя давать принимать – в истории самые большие управленческие глупости совершались самодеятельностью элементов государственного аппарата. Например, с ростом обособления провинций в Римской империи росла роль низовых чиновников, и это резко ускоряло процессы общей деградации «творческой» самодеятельностью на местах лиц, которые таких проблем никогда не решали. Это качество работника есть естественное следствие принудительного труда. А если учесть, что эксплуататоры вынуждены идеологически маскировать свои цели и задачи, то ситуация, когда сборщик налогов или констебль понимает, какой уровень налогообложения будет государству еще во благо, а какой приведет к разрушению сложившейся системы, в истории была крайне редка и встречается только в беллетристике. А еще есть частный интерес работника. В этой каше из интереса, разделения труда, низкого в целом образования в обществе, нет и не может быть сознательного следование общественно важной цели. Реализовывать цели с такими кадрами можно только достаточно простые, и то с ними справляются лишь адскими затратами ресурсов. Смотрим, как снабжение воюющей армии РФ в ходе СВО на каждую единицу снабжения, поставленную в армию, распихивает по карманам капиталистов двойную или тройную стоимость поставленных материальных единиц и истово верим, что люди, в этом всем участвующие, сознательно реализуют цель победить в войне. Потому что никакая сознательность там и не ночевала. В ситуации, когда речь идет о работнике любой эксплуататорской формации, мы может лишь говорить о лучше или хуже обученной обезьяне. Коммунистическое производство не уничтожает ограниченность опыта, порожденной сложностью производства и углубляющимся разделением труда, но, прежде всего, перед работником СТАВИТ ЦЕЛЬ. Работник не меняет свое рабочее время на предметы потребления, а реализует ставящиеся перед обществом объективной реальностью задачи, то есть, он, как минимум, должен видеть и общую цель, и частные, и промежуточные цели и быть достаточно сознательным, чтобы их осознавать. Этот выход сознания работника за рамки ограниченности собственным желудком и мелкими хотелками к осознанности как мотивации есть КАЧЕСТВЕННЫЙ ПЕРЕХОД от некоммунистического отношения к труду к коммунистическому. Как производство переходит на плановое научное управление, так и сознание работников должно перейти на научное понимание целей того, что они делают. В принципе, капиталистическая наука об управлении вполне себе дошла до мысли, что работник должен реализовывать цели и задачи фирмы сознательно (мысль-то несложная – еще Суворов говаривал, что каждый солдат должен знать свой маневр), а потому толпы дармоедов заняты сизифовым трудом, придумывая фирмам красивые цели, которые можно продать работникам за чистую монету, дабы работник автоконцерна не задумывался о том, что он от того, что фирма реализует свою «миссию», ничего не получит. Но как и любой обман и мошенничество, рано или поздно схема вскрывается, и работники отвечают на попытки внедрения корпоративных миссий в свое сознание предельно циничным корпоративным театром. Большевики произвели революцию в сфере управления, когда на практике реализовали принцип научного отношения к труду. Они дотошно, многократно, порой излишне многословно объясняли рабочим общегосударственный и даже общечеловеческий смысл того, что рабочие должны сделать. Они тем самым уже самим фактом таких объяснений целей и задач ПОДНИМАЛИ сознание работника на научный уровень, который до этого был доступен только управленцу. И получали не просто экономический эффект экстенсивного роста мотивации и производительности, но ТВОРЧЕСКОГО выполнения обязанностей. Потому что зная цель, каждый работник решал задачу реализовывать ее, а не просто механически выполнять инструкции (впрочем, низкая культура производства на старте Советской власти часто делала сам факт выполнения инструкции достаточным достижением научного подхода). В условиях глубокого разделения труда знание целей деятельности общих и частных, особенно важно – без понимания их работник не может сколь-нибудь творчески реализовывать производственные задачи и развивать свою деятельность. Резюмируя, можно отметить: постановка общественно-значимых целей производства есть основа для творческого труда. Не может трудиться творчески тот, кто не знает всех целей – и конечных целей деятельности, и промежуточных, и не владеет процессом. Уничтожая наемный характер труда, мы автоматически создаем важнейшую предпосылку для перехода труда в творческий. А это накладывает в свою очередь требования к качеству сознания работника – оно должно быть свободно от антинаучных заблуждений, иметь достаточный багаж знаний, чтобы понять социальные цели и понимать свои рабочие задачи в контексте общих задач. Работник, таким образом, может не участвовать в управлении производством в том понимании, в каком мы это понимаем – через постановку задач производству и контроль исполнения, а через реализацию верно понятых общественных целей и хорошо осмысленной в их контексте собственной практики. То есть, коммунизм вовлекает в «управление всех, когда не управляет никто» не через идиотизм демократических голосовалок и не через утопические мысли о «самоуправляемом производстве», а через творческое выполнение собственных обязанностей в контексте поставленных социальных целей. Таким образом, ударники труда (это понятие надо понимать как взятое ВНЕ соревновательной парадигмы, которая паразитарный рудимент капитализма) реально управляют тем самым производством и, в общем смысле, страной – мы в СССР такую практику реально могли наблюдать. Неэксплуататорские отношения + научная производственная практика реально создают ситуацию фактического вовлечения в управление широких масс. Все прочие практики вовлечения (Советы, раскладывание общесоциального функционала на общественные организации как то воспитание через пионерию, народный контроль и т.д.) есть лишь ПОПУТНЫЕ ВСПОМОГАТЕЛЬНЫЕ методы. Потому что ключевой фактор отмирания государственного управления не это, а НАУЧНОЕ РАЗЪЯСНЕНИЕ ЛЮДЯМ ЦЕЛЕЙ ДЕЯТЕЛЬНОСТИ И РЕАЛИЗАЦИЯ В ОТВЕТ ЛЮДЬМИ ЭТИХ ЦЕЛЕЙ. Когда фантасты и утописты выдумывали свои универсальные сверхдемократичные парламенты и перекрестные советы, механизмы сменяемости и баланса властей, чтобы сбалансировать до уровня «управляют все», то им в основном был неведомо, что человек может не знать, что там происходит на предприятии в каждом из цехов, он может не знать в тонкостях техпроцессы, но управлять производством тем не менее частично может, зная цель производства и имея ресурс эту цель приближать в рамках своей деятельности, в мере, в какой он творчески реализует свой участок. Вообще, когда классики марксизма говорили о способности рабочего управлять, они говорили это в очень строго определенном контексте. Дело в том, что тысячелетия эксплуатации оправдывались тем, что эксплуатируемые - как бы и не люди вовсе, а что-то вроде скотины. Рабовладельцы за людей рабов не считали вообще, феодалы крестьян считали за слабоумных по природе своей. Начало победного шествия капитализма в этом почти ничего не изменило, зато породило в антропологии целую отрасль доказательства врожденной умственной неполноценности тех или иных групп людей: пролетариев Лондона, ирландцев, негров, крестьян тех или иных провинций и так далее. Основная проблема этих изысканий была в том, что слабоумие эксплуатируемых действительно существует столь же долго, сколь и сама эксплуатация, и 21 век отнюдь не исключает толпы слабоумных пролетариев на рабочих местах. Но уже к временам Маркса начали догадываться, что слабоумие это не врожденное, а приобретенное. А к 20 веку капиталисты уже научились парировать вопрос о переходе власти в руки эксплуатируемого класса упиранием на его текущую интеллектуальную недостаточность. Марксизм в этой парадигме отрицает неспособность рабочего управлять только как врожденное качество. Он не отрицает того, что рабочий в его текущем состоянии - с убогим образованием, с узким кругозором, отравленный наркотой и алкоголем, с дикими собственническими инстинктами, почерпнутыми им из системы собственнических отношений, действительно неспособен управлять. Марксизм отрицает только ту неспособность, которую эксплуататоры считали врожденной - дескать, рабочий от природы слабоумен, потому он рабочий. А в остальном он вполне согласен с тем, что такое чмо, которое осело сейчас на заводах, пускать к управлению даже машиной можно лишь с большими оговорками и под угрозой штрафов и отсидки, не то что к управлению страной. Марксизм рабочего способным к управлению считает не абсолютно, а УСЛОВНО, лишь как некоторых потенциал. Если рабочий: - хорошо образован и повышает уровень своего образования, - постоянно изучает собственно теорию управления и владеет научным обществоведением (марксизмом) - хорошо организован КЛАССОВО (сиречь, в партию рабочего класса) то марксисты считают его СПОСОБНЫМ УПРАВЛЯТЬ. Если нет хотя бы одного фактора, то марксисты считают его в лучшем случае болванкой, из которой при некотором приложении сил можно выточить управленца НА ОБЩИХ ОСНОВАНИЯХ, КАК ИЗ ЛЮБОГО ДРУГОГО. И даже больше - хорошее образование очень часто будет явным бонусом для того, чтобы управлять революционное правительство назначило НЕ-рабочего, так как в массе своей образование у рабочих отвратительное, и часто недостаточное даже для сколь-нибудь творческого выполнения даже порученных им операций. А потому поспешу разочаровать рабочелюбцев. Оппонирование Лениным тезису капиталистов о врожденном слабоумии рабочих означает только одно - марксисты считают рабочих не врожденно слабоумными, а лишь приобретенно слабоумными. Иван Шевцов

Марксизм и государственное насилие «Согласно марксистской теории государства, государство - пишет Озджан, - это не надклассовое пространство компромисса, а инструмент угнетения одного класса другим». Формулировка концентрированная, но неоправданно краткая. А современное левое движение таково, что краткие формулировки развращают его еще больше. Очень часто, начинающие левые заканчивают своё самообразование запоминанием именно кратких «определений», что, как раз, противоречит марксистской методологии выработки представлений и определений. Стремление к кратким определениям - путь к догматизму, а от него легко, на практике, встать на позиции оппортунизма. <...> Предложенная Озджаном формулировка не содержит в себе указание на то, что крупная частная собственность первична, что она - причина, а государство вторично - следствие, надстройка. Эта формулировка констатирует часть факта, но не даёт представления о причинах и перспективах этой связки, об объективных законах борьбы за исчезновение из общественной практики частной собственности и порожденного ею аппарата насильственного удержания её же господства. Поскольку крупная буржуазия покупает себе депутатов, премьер-министров и генералов, постольку каждый раз получается та или иная разновидность фашизма, максимально развращающего большинство местных пролетариев, как это сегодня происходит на Украине, в Молдове, Прибалтике, в Закавказье, Израиле. Т.е. в системе господства отношений частной собственности, государство не просто инструмент монотонного угнетения, а восстановления рабовладения в духе концепции «золотого миллиарда». Класс, купивший себе на службу аппарат угнетения, от личных телохранителей и до армии, полицейских и судей, получает ЛИЧНУЮ и постоянно РАСТУЩУЮ выгоду от угнетения противоположного класса, вплоть до изготовления из него мыла, волосяных матрасов и удобрений. Но «определение» Озджана некоторые левые могут понять так, что в переходный от капитализма к коммунизму период, советское государство становится инструментом мести, угнетения буржуазии. Однако, как только ликвидируются пробуржуазные силовые институты, заканчивается эпоха угнетения пролетариев. Они получают возможность в несколько дней, осуществить меры формального обобществления, т.е. национализировать промышленные предприятия через «красногвардейскую атаку на капитал», национализировать банки и землю, а Сельсоветы разделить частные земли между крестьянами. Как показала практика, буржуазное меньшинство города и деревни в этот период не способно предпринять что-либо, кроме подготовки нескольких попыток контрреволюции. К истине в вопросах ликвидации классового угнетения необходимо двигаться в русле требований закона отрицания предыдущего отрицания. Т.е., то, что уже известно относительно устройства системы угнетения, должно безусловно исключаться из грядущего общественного устройства. Важнейшей особенностью аппарата, служащего диктатуре рабочего класса (ДРК) является исключение личной, частной, персональной выгоды от наличия силового аппарата в руках рабочего класса. Все выгоды, которые образуются от работы советского силового аппарата, в РАВНОЙ СТЕПЕНИ, получает всё население страны. Общей «выгодой» от работы силового аппарата ДРК является ИСКЛЮЧЕНИЕ силового варианта возврата эксплуататоров к власти. <...> Марксисты, создают силовой аппарат переходного периода не для угнетения кого-либо, а для предупреждения и подавления всего того агрессивного, животного, паразитического, мстительно реваншистского, что ещё коренится в сознании представителей класса собственников, теряющих власть и прибыль. В переходный от капитализма к коммунизму период, аппарат диктатуры в виде ВЧК, уже не являлся средством угнетения, поскольку невозможно получить коммунистического производственного эффекта от бывшего меньшинства угнетателей, развращенных, изнеженных, вороватых. К тому же, многие представители эксплуататорского класса и их богословская челядь, зная себе цену, предпочли эмигрировать в страны, в которых паразитизм был ещё возможен. До Великого Октября на смену угнетателям одного типа, приходили угнетатели другого, более изощренного типа. В октябре 1917 года, впервые в истории, человечеству была предложена принципиально ПРОТИВОПОЛОЖНАЯ модель, когда все отношения между людьми в процессе производства материальных и духовных условий развития каждой личности, строятся на основе выводов науки, а не на частных, чаще всего, больных, интересах отдельных лиц, как-то жадность, властолюбие, чванство, карьеризм, садизм, развращенность. В переходный период насилие сохранялось лишь по отношению к лицам, склонным к паразитизму, клептомании, садизму, педофилии, и т.п. недугам. Они насильно лишались возможности проявлять эти черты своего дворянского и буржуазного морального уродства. Только основанная на принципах частной собственности общественно экономическая формация существует постольку, поскольку это обеспечивается бесперебойной работой силовых структур. Коммунистическая общественная формация АБСОЛЮТНО не нуждается в аппарате насилия для осуществления всех своих планов. <...> Не существует средств насилия, тем более, химического, биологического и ядерного, которое бы придумали большевики. В этом вопросе большевики всегда плелись в хвосте истории. Все тюрьмы, вместе с комплектом компетентных охранников, кандалы, колодки, тачки с цепями… большевики получили в наследство от царизма. Все казни, начиная с «египетских», все виды посажения на кол, распятий на кресте, сожжения на костре, четвертования, колесования, разрывания лошадьми, повешения за шею, гильотинирование, массовые расстрелы, газовые камеры, электрические стулья… все это памятники рабовладельческой, феодальной и капиталистической демократии. Нет ни одного антикоммунистического, диссидентского произведения в которых большевики превзошли бы греческих олигархов, римских патрициев, римских пап, Торквемаду, маркиза де Сада, Дракулу, Екатерину II, Салтычиху, колчаковскую и деникинскую контрразведку, начальников и жен польских, финских и, особенно, немецких концлагерей, в издевательствах над своими жертвами. Но ни одному диссиденту не хватило наглости обвинить большевиков в использовании электрических утюгов и паяльников в качестве орудий для пыток. Характерно, как только власть в СССР перешла к предпринимателям и демократам, этот вид пыток превратился в самый распространенный и эффективный при решении финансовых вопросом главарями ОПГ. Главное в теории марксизма - не насилие, а ИСКЛЮЧЕНИЕ из жизни общества государственно организованных и частных форм НАСИЛИЯ и УГНЕТЕНИЯ, рожденных практикой всех прежних исторических типов классов, основанных на отношениях крупной частной собственности, прежде всего, на землю, воду и научные знания. Т.е. перед практиками и исследователями объективных законов построения коммунизма, первоначально в одной отдельно взятой стране, стояла стандартная для диаматики дилемма: построить коммунизм невозможно насилием и, в то же время, учитывая мстительность мировых паразитарных кругов, коммунизм невозможно построить без применения насилия к симпатизантам рабовладения, колониализма и империализма. В. Подгузов Журнал «Прорыв» Из статьи: «Уточним позиции»

Абстракционизм на службе империализма Поступило замечание о необходимости подробнее написать о поддержке некоторых направлений в искусстве со стороны ЦРУ. Так, искусство, являясь видом общественного производства и идеологической деятельности, всегда, вольно или невольно, отражает классовые интересы и служит инструментом либо освобождения, либо порабощения масс. Ярчайшим и наиболее документированным примером использования искусства как оружия классовой борьбы со стороны буржуазии является история превращения американского абстрактного экспрессионизма из маргинального явления в главный культурный символ «свободного мира». В конце 1940-х годов отношение правящих кругов США к авангарду было откровенно враждебным. Консервативные конгрессмены с трибуны Капитолия клеймили абстрактную живопись… как оружие мирового коммунистического заговора. Почему? Потому что абсолютное большинство абстракционистов принадлежали леваческой (читай: троцкистской) интеллигентной среде. К концу 1950-х годов Нью-йоркская школа абстрактного экспрессионизма (Джексон Поллок, Марк Ротко, Виллем де Кунинг) триумфально штурмовала залы Лувра в Париже и галереи Тейт в Лондоне, а Нью-Йорк был провозглашён новой мировой столицей искусства. Этот стремительный взлёт не был результатом спонтанного эстетического прорыва или свободного выбора публики. Как стало известно позже, за этим фасадом стояло ЦРУ с сетью подставных фондов. Операция была безупречной в своей циничной логике. После Второй мировой войны США нуждались в идеологическом противовесе мощному влиянию социалистического лагеря, в том числе и в искусстве. Советский социалистический реализм открыто и честно служил интересам трудящихся, воспевая труд, коллективизм и строительство коммунизма. В ответ империалистическая пропаганда нуждалась в «доказательстве» интеллектуального и духовного превосходства капитализма. А что буржуазия могла противопоставить соцреализму? Только пошло понимаемую свободу творчества художника. Абстрактный экспрессионизм с его акцентом на крайний индивидуализм, иррациональность и отказ от фигуративности был объявлен воплощением свободы творчества, недоступной в тоталитарном СССР. Ну и что, что многие художники были критиками американского империализма и подвергались преследованиям ФБР — так даже лучше. ФБР щемило художников, а разведка их финансировала под видом богатых, озабоченных искусством буржуа. Наглядно подрывая, между прочим, критическое отношение к капиталистам. ЦРУ финансировало организацию международных выставок, транспортировку работ, издание влиятельных журналов и деятельность подставных благотворительных организаций, таких как Фонд Фарфилд. Чтобы придать этой операции видимость органического культурного процесса, был задействован механизм институционального сговора. Ключевую роль сыграл Музей современного искусства (MoMA) в Нью-Йорке, выступавший неофициальным партнером ЦРУ. Когда Государственный департамент США отказывался финансировать выставки абстракционистов из-за критики со стороны консервативных конгрессменов, MoMA брал инициативу на себя, используя средства, промытые через прачечные црушных фондов. Для легитимации выставок в Европе создавались «международные консультативные советы», в которые приглашались директора крупнейших европейских музеев современного искусства (например, Жан Кассу из Парижа). Возникал классический буржуазный конфликт интересов: одни и те же лица выступали одновременно как кураторы, члены жюри и директора принимающих музеев. Эта замкнутая система создавала у широкой публики иллюзию широкого профессионального консенсуса, маскируя тот факт, что «независимое» признание было заранее срежиссировано узкой группой арт-функционеров, действующих в интересах американского империализма. Искусство было насильственно впряжено в колесницу холодной войны, став инструментом духовного порабощения и идеологического давления на пролетариат Европы. По крайней мере, по задумке ЦРУ. Таким образом, абстрактный экспрессионизм был искусственно возведён в ранг высшего эстетического идеала не благодаря своим познавательным или художественным достоинствам, а в силу его спорной полезности для задач империализма. А теперь все нормальные люди задаются вопросом: почему эта мазня признаётся искусством? Как только идеологическая легитимность абстрактного искусства была обеспечена государственными и квазигосударственными структурами, в игру вступила неумолимая логика накопления капитала. Выяснилось, что искусство, навязанное публике как символ свободы, обладает потенциалом для извлечения сверхприбыли. Раскрученные картины начали покупать для перепродажи как типичный мыльнопузырный актив. Причём всё изложенное выше не является тайным знанием и, скорее всего, было раскрыто самим ЦРУ давным-давно в ходе каких-то карьерно-корпоративных игр. И от этой информации рынок абстрактной живописи не лопнул. Напротив, он окончательно оформился в отлаженный коммерческий конвейер, управляемый уже не столько ЦРУ, сколько спекулянтами. С подачи тех же структур, что занимались культурной экспансией (включая фонды Рокфеллеров), современное искусство превратилось в высокодоходную инвестиционную отрасль, где законы спекуляции окончательно вытеснили даже намёки на красоту. Искусствоведы, что с лицом? Не надоело выдумывать эстетику? Рынок и сегодня продолжает генерировать астрономические ценники, не имеющие под собой никакой объективной эстетической или трудовой основы, пряча в них страхи и риски глобального экономического кризиса. Система работает безотказно: аукционные дома, галереи и музеи создают замкнутый круг, где цена диктуется не мастерством или глубиной познания мира, а спекулятивным ажиотажем и необходимостью отмывания или приумножения капитала финансовой олигархии. Искусство стало фетишем накопительства. Арт-рынок, выкованный в недрах разведывательных служб и взращенный капиталом Рокфеллеров, вышел из-под контроля и потерял всякий политический смысл, превратившись в очередной пример социального уродства буржуазного общества. Как вы считаете, поддержка одним из самых могучих орудий американского империализма — ЦРУ — абстракционизма нанесла какой-то вред коммунистическому движению? Когда мы видим, как абстрактные брызги продаются за десятки миллионов долларов, а критики в восторге от очередного концептуального «пустого пространства», что у нас должно происходить в душе? Чувство растерянности? Нам внушают, что искусство — это загадочная сфера чистого вкуса, недоступная пониманию простого человека, или что гениальность не нуждается в обосновании. Это такой дешёвый защитный механизм буржуазной культуры в области живописи. Однако всё же некоторые люди попадают под гипноз искусствоведов. Чтобы перестать чувствовать себя обманутым и начать видеть суть вещей, нужен марксизм. Если мы отнимаем у искусства способность идейно отражать реальную жизнь, если мы обесцениваем реализм и заменяем его бессмысленной формой ради формы, мы получаем не высокое искусство, а суррогат. Фантик, имитацию, которая лишь маскируется под искусство. Искусство в его профессиональном, институциональном виде, которое мы знаем сегодня, сформировалось внутри классового общества. И на протяжении столетий служило вкусам господствующих классов, а в некоторых случаях — изысканным инструментом духовного порабощения. Оно учило массы восхищаться тем, что их угнетает, и считать нормой то, что противоречит их интересам. Сегодня у нас есть только один по-настоящему научный, практический и безупречный критерий оценки любого произведения искусства. Забудьте о цене на аукционе, о количестве звезд в рейтингах или о восторженных отзывах модных кураторов. Задайте себе единственный вопрос: помогает ли это произведение искусства рабочему классу объективно осознать свою силу и историческую миссию по взятию власти и строительству коммунизма? Или же оно, наоборот, размывает сознание, уводит в сторону от этих коренных задач, усыпляет бдительность и развлекает, пока мир горит? Если искусство пробуждает в человеке достоинство, злость к несправедливости, любовь к труду и ясность в понимании устройства общества и мира — оно подлинно, каким бы простым или сложным оно ни было. Если же оно существует только для того, чтобы оправдать спекуляции миллиардеров и создать видимость элитарности для кучки избранных, — перед нами не искусство, а дрянь. Только вооружившись этим пониманием, мы сможем перестать быть пассивными потребителями культурного суррогата, защищать и создавать подлинное искусство — искусство, которое принадлежит народу и способствует его освобождению. П. Губельман 

Демократизм пролетария Демократизм промышленного пролетария, его жгучее желание решать вопросы голосованием базируются на его месте в производстве. В условиях разделения труда пролетарий знает и видит только незначительную часть общего процесса, а потому, чтобы хоть как-то охватить весь процесс, должен соединяться с другими пролетариями. Именно поэтому у него такое доверие к коллегиальным органам — он не верит, прежде всего, в свою способность решать крупные и стратегические вопросы в одиночку. Если бы это свойство стихийного пролетарского сознания было прогрессивно, то мы бы уже давно имели коммунизм, но раздробленность и фрагментарность сознания, преодолеваемые механическим соединением частей, которые, как нам подсказывает диалектика, еще не равны целому (то есть, даже соединившись, рабочие не овладеют техпроцессом в полной мере, как им владеет инженер), постоянно и систематически тянут их назад — то кворум не собрали, то кто-то с чем-то не согласен и так далее. Любое профсоюзное собрание, любой стачком, не возглавляемый коммунистами, есть ожесточенная борьба за сохранение хоть какого-то единства, пусть даже ценой смены целей и задач, ибо без единства не выйдет вообще ничего. Все надежды левачков на коллективную мудрость пролетариев всегда так же неудержимо тонули, как и Титаник, в практической невозможности привести массы к единому знаменателю. Но оркестр левачков, даже барахтаясь в ледяной каше, продолжает играть гимны демократии. Задача марксистов — дать пролетариям цельные, общие теоретические знания, чтобы сломить их представления о невозможности управления без привлечения всех подряд: как тех, кто представляет ценность для революционного процесса, так и тех, кто будет гарантированно тянуть его назад. Такое понимание делает излишней борьбу за мнение всех — если инженерные знания будут доступны пусть не всем, но хоть немногим рабочим, то наладить работу предприятия можно и не привлекая все цеха одновременно к управлению, следовательно, можно работать на реализацию конечной цели, не оглядываясь на мнение петровичей, давно пропивших и без того невеликие остатки мозгов. Тянуть партию в демократизм, в эфемерную «мудрость коллективного разума» — это атавизм, вытекающий из уродливого положения рабочего на производстве, плод изуродованного разделением труда сознания пролетария, а не суперсредство. Если революционность сознания мы понимаем как его новое качество, то в демократии никакого нового качества нет, это продукт, наоборот, крайне низкого, примитивного сознания, уровня древнего общинника, который не видит в жизни ничего, кроме своего поля, и о том, что творится вокруг, узнает только на вече, это сознание раба, который что-то кроме кирки и плетки узнает разве что при перешептывании в бараке, сознание пролетария, видящего в жизни один станок. Демократия не выводит сознание на новый уровень, она приспосабливается к низкому уровню. В призывах «прислушиваться к рабочим» содержится все та же рептильная политика сосуществования со злом, а не победа над ним. И. Бортник