Мужчина с холодным спокойствием наблюдает за чужаком. А спустя мгновения притягивается к златоглазому ближе, придавливая последнего к кровати своим массивным телосложением.

– Какую из? – сказал Куизль с усмешкой. Он вытянулся чуть вперед, так, что дыхание его падало на уши рыжеволосого. – Неужто? Сам брат и просил? Еще и позволил какому-то чужаку лечить семью? Невероятно.

Увидев, что лицо незнакомца побледнело, а глаза заблестели словно самые настоящие драгоценные камни, Ингварр уводит лезвие с шеи. Только после этого стало видно, что от сопротивления у лежавшего остался неглубокий порез.

– Хгаркан значит, – молодой человек аккуратно касается лезвием лица рыжеголового, не спеша проводя тупой стороной по скуле, оставляя покраснение.

Выпустив из легких теплый воздух, Куизль оттягивается от чужака.

– И как давно ты здесь? – одним движением руки, которое могло показаться порывом ветра от открывающейся в комнату двери, Ингварр приподнимает рубаху Хгаркана, лицезрея рубцы от ожога. Ожог явно был похож на рисунок. Кажется, несколько кругов и много коротких ответвлений? Ингварр не смог детально разглядеть всего.

Пока Куизль взглядом искал кожаный футляр для кинжала, дверь в комнату отворилась. На пороге стояла Волчица-мать. Ее внешний вид оставлял желать лучшего. Или так просто показалось на первый взгляд?

Грудь тяжело округлилась, внимая запах трав, а после литир выдохнул.

— Бешеный, — отклеивая липкую тряпку с лица пробурчал беловолосый. Ничуть не мешкая, Ингварр насильно захватив какую-то часть одежды, что была на чужаке, вытер липкость на своем лице, а после поднялся.

Молодой человек ступил босыми ногами на деревянный пол. Прохлада прошлась по всему его телу, доходя до самого нутра. Что-то такое знакомое, навевающее воспоминания хвойного леса и пышных снежных вершин. На щеках белокурый почувствовал лёгкое покалывание. Казалось, его лицо, да и тело находилось на холодном снегу.

Закрепив ремень на талии, Куизль наконец расположил свой драгоценный резной нож на своем месте.

Только теперь Ингварр полностью перевел все свое внимание на мать, но отвечать ей не стал, только лишь кивнул. Волчица-мать выглядела в его глазах ещё более уставшей, чем когда-либо. Ее взгляд был полон тяжести и печали.

Слова матери тяжёлым настилом упали на плечи Ингварра.

— В последний путь... — взгляд литира опустел и упал вниз, а свет, что только недавно начал вновь сиять - исчез. Давние слова словно эхо раздались у него в голове. Голос тех, что верили в то, что разноглазый справится и сможет вылечить Харвейна, что сможет помочь. Сможет спасти. Обещание, что все закончится благополучно, что он сделает все, чтобы златоглазый поправился. Он не смог оправдать чужих надежд, он не справился. Снова облажался. Вновь он ничем не смог помочь своей семье. Ничтожество, что мешает остальным.

«Tro på det du ser og gjør, for du er ikke alene» — эти слова, что внезапно возникли в его голове, вернули ему силы и здравомыслие. Перед глазами Куизля мелькали самые разные эпизоды, которые он не помнил, но явно проживал. Белый силуэт с золотыми, словно самыми чистыми и яркими янтарями вместо глаз, отчетливо засел в памяти Ингварра. После он вспомнил и про маленького светлого волчонка, который спас его от темноты. Осознание пришло мгновенно, и теплым дыханием накрыло его голову.

— Я провожу своего брата в последний путь, — разношёрстный взгляд устремился на изувеченное лицо матери, — он помог мне, теперь же моя очередь сделать это, но немного по-своему.

Скорое оповещение трэллами ввело в мандраж, но брат Харвейн готовил Ингварра к этому дню задолго до происходящего. Хоть и было паршиво, но Куизль был готов.

Подойдя к матери вплотную Ингварр прикрыл на момент глаза и прикоснулся к ее лбу своим.

— Нам пора.

Может ли быть такое, что к каждому Великий Волк относится по-своему? Может ли быть такое, что Ательстана нещадно градят шрамами, для того, чтобы…

Тяжкий вздох и по-дикому суженные глаза смотрят на дверь сквозь острые смоляных прядки волос. Голову сплющивает от напряжения. Пора. Весь взбуровленный и колючий, постепенно вязнувший в осязаемой злобе молодой человек насилу поднимается с кровати.

Проходя мимо комнаты старшего брата, Куизль задерживается, пронизывая Ингварра и матушку взглядом сквозь небольшой проем. Клонит голову чуть вбок, как заинтересованный зверь. Чех не напортачил. Это хорошо. Какие-то странные, непонятные и еле уловимые мысли вертелись в голове; Стан их не мог пока понять, но чувствовал на языке их тоску и горечь.

Он одинок в своем горе. У него не получится кому-то сказать свой страшный секрет.

Выдохнув и отвернувшись, протирает глаза, бесшумной тенью исчезая из проема, что б не быть пойманным, проходит к месту прощания.

Сын с матерью молча переглянулись, казалось они поняли друг друга с полувзгляда. Но безмолвие их прервал рыжеволосый лис. На слова его Ингварр лишь коротко усмехнулся и прошел немного следом. Куизль не хотел оставлять матерь одну со своими мыслями, поэтому какое-то время ожидал.

С потоком пробирающего ветра, литир прибыл к месту прощания. То уже было наполнено опечаленными или пустыми лицами. Бледное тело павшего Куизля Синглар и Клыкогор, в полной тишине, несли на своих плечах. Подходя ближе к хёргу, что был скрыт от лишних глаз в самом сердце Скъёльдских лесов, Ингварр помогает им расположить брата на большую каменную пластину. Камень этот был когда-то исцарапан различными узорами и рунами с помощью лезвия.

– Теперь ты в надёжном месте, – на тяжёлом выдохе произнес Куизль, располагаясь рядом с телом брат. Его руки легли на твердую, холодную грудную клетку Харвейна, после чего разноглазый застыл. Издалека они, вероятно, выглядели похоже: их белые волосы, что отливали на свету серебром; янтарные глаза, но у одного из мужчин с отличием; оба рожденные зимой и в один год.

Ингварр поднимает взгляд на собравшихся и встречается им с матерью, что стоит недалеко от всех. Образ ее был мрачнее самой темной тучи, а кожа была светлее самой яркой молнии. Как она еще сама стояла на ногах?

Оперевшись коленом на камень, литир разрывает на брате рубаху, открывая грудную клетку тем, кто придет после них. Разноглазый прикасается к своему поясу и достает подаренный матерью кинжал.

– Белый волчонок теперь стал истинным волком, – Ингварр прислоняет лезвие к ладони и не раздумывая разделяет на ней собственную плоть. Алая кровь капала на грудь Харвейна и разливалась по бледному телу от сжавшейся в кулак руки. – Дорога твоя ныне связана с Великим Волком.

Литир говорил не долго, он вглядывался в растекающуюся по бледному телу, а после и по резной плите, «красный сок». Кровь соединялся в определенные руны и узоры, наполняла собой символы на камне.

– В последний путь… – произнес Ингварр и затих, замирая над телом брата. Взор его устремился дальше в Скъёльдский лес, наблюдая за кем-то или же чем-то.

ㅤ⠀⠀⠀Снежною бурей сердце мне тронь,

ㅤ⠀⠀⠀Дай же мне сил обернуться в огонь...

Цепи напряжения опутывают тело так, что, кажется, Веренир ощущает их холод на своей коже. Она бредёт за Клыкогором и Сингларом, что несут на плечах Харвейна, и мысли её молчат. Шквал эмоций стих, оставив после себя бессилие и зачатки смирения. Даже Зверь молчит, затаившись где-то глубоко внутри. И всё же хэрсир чувствует его присутствие, и это помогает ей собрать остатки своих сил в кулак.

Умершего кладут на каменный алтарь, испещрённый рунами и символами, чьё значение способны понять лишь ульфхеднары. Ингварр начинает подготовку к прощанию, и Веренир делает шаг вперёд, оказываясь в первом ряду. Её взор направлен на павшего сына, такое спокойное и всё же непривычно холодное и безжизненное. Ярой приходилось терять и, казалось бы, стоило к этому привыкнуть, но... но... но...

Свинцовая тяжесть повисает в воздухе, она практически ощущается лёгкими при каждом вдохе, давит на горло так, что и слова молвить сложно. Остаётся лишь молчать, следя глазами за тем, как багровые капли стекают с ладони Ингварра и разбиваются о бледную грудь Харвейна, рисуя на его холодной коже узоры смерти.

Плечи Веренир опускаются под грузом потери, перед глазами всплывают моменты из прошлого, что кажется теперь таким счастливым и беззаботным.

«Fenrir tar seg av sønnen din, — поднимается из глубин памяти гортанный рык, и Ярая внимает ему. — La ham ta det».

Что-то ёкает внутри и отчаянно просится наружу. Ползёт по позвоночнику, щекочет там под рёбрами, скребёт глотку и обжигает жаром глаза. Куизль сжимает веки, ощущая как по щеке бежит солёная влага. Зверь поднимает голову, и с уст срывается пронзительный, полный боли и бессильной ярости вой.

ㅤ⠀⠀⠀Холод, хей, пеленай меня!

ㅤ⠀⠀⠀Пусть в холодном снегу остынет броня.