Ели за столом у Степаниды бедно, мужицкого хлеба не видели давно. Мать Груши жила вдовьим веком, худая, с высохшими до черноты руками, с вечно опущенным, перед кем-то виноватым взглядом.

Грушка была ее маленьким отражением, такая же худая и настороженная. Ей исполнилось десять лет, но выглядела она совсем пичугой. И такая же пугливая, когда на нее резко оборачивались, она вздрагивала и отступала на шаг.

Но несмотря на малый рост, в то лето мир решил отправить Грушу пасти деревенский молодняк – двухмесячных телят, которых набирали по дворам.

Дело это было ответственное, важное. Обычно ставили на такую работу подростков покрепче, потому что пастух должен был быть шустрым, крепким, чтобы успевать за непоседливыми телятами, направляя их палкой к выпасам посочнее.

Да таких в тот горький период не нашлось по деревне. И деревенский сход порешил отправить на выпас Грушку. Хотя со слезами в голосе, пытаясь не сорваться на плач, уговаривала Степанида старосту:

– Не управится она, мала еще! Хворостину-то еле держит! А телята дурные ведь, разбегутся по перелескам. Как же Грушка их одна выловит?

Но староста, сухой и желчный старик с выцветшими, как полинялый ситец, глазами, только хмурился, не глядя Степаниде в лицо.

– А кого мне ставить? – бурчал он. – У всех еще меньше дети, у Анисьи трое мал мала меньше, старой Пелагее так спину скрутило, что встать не может. Ростом не вышла? Ну и что. Пускай бегает шибче да смотри зорче. Ест дочь твоя мирской хлеб? Ест! Вот пусть и отрабатывает!

И повернулся к Груше, которая дрожала у материного подола.

– Телята – мирские, за каждую животину перед селом головой отвечаешь. Потеряешь, так с тебя спросим по всей строгости.

Степанида ничего не оставалось, как опустить голову, сжав губы в узкую, бескровную полоску, и выполнить решение схода. Хоть и обмирало материнское сердце в страхе за дочь.

Перед рассветом подняла Степанида дочку. Дала в руки длинный хворостовый прут, отрезанный от свежей ивы. Он казался девочке неимоверно тяжелым, гнулся в детской ладошке и никак не хотел слушаться. Но мать перекрестила ее и отправила за ворота – собирать по дворам телят.

На прощанье прошептала:

– Грушенька, доченька, – она сунула девочке узелок кусок черствого, половинчатого хлеба с отрубями. – Смотри в оба глаза. От телят не отходи, на траву не садись, а то сморит, заснешь, не дай Бог. Если хоть с одним что случится, нас же из избы выгонят на улицу. Штраф навесят такой, что и за всю жизнь не выплатить. Помни, доченька, нельзя тебе ни одного теленка потерять, это хуже погибели.

И Груша пошла от родной избы по густому туману, который заполнил деревенские улицы, словно молочный кисель. Подол платья тотчас набрал росу и стал хлопать по щиколоткам, как мокрая тряпка. Босые ноги стыли от холодной еще земли, а прут оттягивал руку. Но девочка знала: отказаться нельзя, это не детские потешки, теперь у нее взрослая работа.

Со всех дворов собрали ей стадо – полтора десятка телят. И девочка погнала их по узкой, выбитой копытами тропе за деревенские овины, к Черному Леску. Так велел староста.

Хоть и коварный это был колок, рядом с Гнилым болотом, затянет, не успеешь и охнуть. Зато летом там всегда росла сочная трава.

Первая половина дня прошла в непрестанной тревоге. Телята, глупые и игривые, норовили разбежаться в разные стороны, пощипывая молодые побеги березняка.

Груша бегала от одного к другому, сбивая ноги о сухие сучья, путаясь в подоле старого сарафана. Прут резал ладонь, плечи ломило от постоянного бега, голову припекало жаром. Но она не присаживалась ни на минуту, как и велела Степанида.

К полудню жара стала невыносимой. Оводы и слепни накинулись на скотину с особой яростью. Телята беспокоились от их укусов, мотали головами, крутили хвостами и все чаще рвались сбежать в тень Черного Леска. Туда, где густой кустарник и влажная прохлада болота хотя бы немного защищал от палящего солнца и назойливого гнуса.

Груша бегала вокруг животных, изнемогая от жажды и усталости. Она попыталась сосчитать их, как учила мать, тыкая прутом в воздух:

– Раз, два, три, четыре… десять… тринадцать… четырнадцать… – перед глазами плыли серые круги.

Груша так и замерла – одного не хватает!

Рука с прутом остановилась на весу, и кончик прута мелко затрясся. Она уставилась на стадо, шевеля губами, пересчитала еще раз, начиная с другого края, и у нее опять вышло четырнадцать. А должно быть пятнадцать!

Она пересчитала еще раз, еще и еще, но телят по-прежнему было четырнадцать. С трудом Грушка поняла, кого не хватает. Пропал Пестрый – пегий, озорной теленок, принадлежавший зажиточной вдове Марфе.

И от этого становилось вдвойне страшнее, уж Марфа за теленка спросит строго, она каждую копейку считает.

И Грушка бросилась к опушке леса:

– Пестренький! Пестренький!

Ее тоненький голосок полетел между деревьями.

Но ответа не было.

Мычали оставшиеся телята, шумели листья от дуновения ветерка, заливались птицы. И в этом дневном гаме слабый голос из болота, если он и был, тонул без следа.

Девочка в ужасе ринулась в чащу, обдирая ноги о пни и суки, раздирая лицо и руки о колючий шиповник. Она бегала между березами, звала, плакала, то и дело падая, запинаясь о гнилые пни. Но теленка нигде не было.

До самого заката металась перепуганная Груша в Черном лесу. Оставшиеся четырнадцать телят, почувствовав вечерний сок в траве, стали сами сбиваться в кучу и потихоньку брести в сторону деревни. И Груша поняла: ничего не поделать, нужно гнать их назад.

Но долго не могла сделать даже шаг, ноги ее не слушались. Она стояла на опушке, вцепившись в ствол молодой осинки, и не могла оторвать от него руки. Ее трясло от ужаса, что сейчас придется идти обратно, говорить матери о пропаже, видеть лицо Марфы.

И все же когда смеркалось, а туман снова начал подыматься над низинами, Груша пригнала стадо к деревенской околице.

Бабы уже выходили встречать скотину с ведрами и веревками.

Марфа, хозяйка пропавшего Пестрого, стояла у своих ворот, высматривая любимца. Когда она увидела, что ее теленок не идет в общей куче, лицо ее мгновенно налилось дурной, тяжелой краснотой.

– А где мой-то?! – заверещала она на всю улицу, выбегая навстречу Груше и хватая девчонку за худенькое плечо. – Где Пестрый, я тебя спрашиваю?!

Груша сжалась, закрывая лицо руками, и зашлась в беззвучном плаче.

– Потеряла… – прошептала она через силу. – В Черном Лесу убежал он, а я не нашла.

На крик Марфы стали собираться другие бабы, вышел и староста. На улице поднялся шум.

Марфа голосила, мотая девчонку за волосы по земле:

– Да я за этого теленка с вас последние шкуры сдеру! Степанида! Выходи, посмотри, что твоя д… натворила! Теленка моего породистого, племенного сгубила! Пятьдесят рублей он стоит, с тебя теперь за теленка спрос. Плати! Не отдашь, так избу заберем. По миру пущу тебя, на улице жить оставлю в одном исподнем!

На ее крик пробурчала Анисья, стоявшая поодаль с ребенком на руках.

– Разоралась. Обычный пеструнчик, пять рублей ему цена на ярмарке.

Но говорить это вслух в лицо Марфе не решилась.

На крик прибежала и Степанида. Узнав о пропаже, она заломила руки. Упала перед Марфой и старостой на колени прямо в пыль:

– Марфа Васильевна, миленькая, помилуй! – слезы ручьями потекли по ее грязному, иссушенному лицу. – Нету у нас таких денег! Откуда пятидесяти рублям взяться?! Обещаю, найдем мы его завтра, костьми ляжем, а найдем! Не гоните из избы! Не троньте Грушу!

– Завтра его волки в лесу сожрут! – отрезал староста, сурово глядя на плачущую мать и сжавшуюся в комок Грушу. – Закон один для всех, Степанида. Скотина мирская, доверили девке твоей. Не уберегла, так платите. Завтра же составим бумагу, что если до осени не выплатишь пятьдесят рублей Марфе, так избу твою под сеновал заберем. А тебя с твоей дочкой погоним из деревни прочь.

И оттолкнул женщину в сторону.

– Сама виновата, что такую бестолковую дочку вырастила. Даже за скотиной приглядеть не смогла. Тебя без дома оставила, по миру пустила.

Груша слушала и не слышала.

Слова долетали до нее как из-за стены, по отдельности: «избу заберем», «по миру». Она смотрела не на старосту, а на мать, как та бьется лбом о сухую, вытоптанную до камня землю, скуля коротко, по-собачьи. Как с раздражением смотрят на нее Марфа и староста, а остальные бабы прячут глаза молча.

Сама Груша не плакала, только не сводила с матери глаз и думала одно. «Я виновата. Это из-за меня. Матушка уведет меня домой и накажет. Так оно и пускай, заслужила… За такое и прибить мало».

Когда Марфа со старостой ушли в свои дома, разбрелись бабы с телятами, Степанида повела дочку домой. Там затащила Грушу в темные сени, упала на лавку и зарыдала, тяжело, с подвывом, утробно, будто по покойнику.

А Груше было страшно, что мать даже не стала ее наказывать.

Она неловко топталась рядом с рыдающей Степанидой и не понимала, что ей делать. Ведь беда эта не кончится. Нет у них пятидесяти рублей, а теленок не вернется сам.

Груша с трудом добрела до соломы, что служила ей подстилкой в углу избы. И пристроилась там, обняв колени.

Из полумрака простонала Степанида:

– Лучше бы ты не рождалась, Грушка… – голос у нее был тусклым, измотанным непосильным горем. – Лучше бы я тебя в пеленках того, чем такую муку терпеть…

Сама девочка думала так же, да только не знала, как выразить ей ту тяжесть, что засела в груди.

– Надо идти на болото и спасать заблудившегося бычка, – решила десятилетняя девочка, когда мать уснула после долгих слез.

конец ознакомительного отрывка

Читайте продолжение этого рассказа и еще много интересных авторских историй по оригинальным сюжетам в разделе Премиум от Дзена. Подписка на месяц на уровень МИСТИКА стоит 350 р в месяц, отписаться можно в любой момент

продолжение:
https://dzen.ru/a/aoaUokMfvDNo2ax6