Сын грозил Вале, что внуков она не увидит, если выйдет за Петра, а через год привёз их сам.

В субботу утром, в нашу годовщину, Петя вышел из сарая с детскими табуретками в руках. Я стояла на веранде с чашкой и сначала даже не поняла, что он несёт. А потом увидела, что сиденья блестят на солнце, и поставила её на стол, потому что руки перестали меня слушаться.
– Я их не для того убирала, – сказала я.
– Год сегодня, – ответил Петя. – Пусть постоят.
Он поставил табуретки у стола, одну рядом с другой, и отошёл на шаг, проверяя, ровно ли. Сиденья были под свежим лаком, и запах от них шёл такой, что перебивал даже виноградный дух, который в октябре тянет к нам со стороны завода. Значит, он возился с ними не один вечер. А я ничего не заметила.
Табуретки эти низкие, детские, сбиты из бочковой клёпки. Клёпка – это гнутые дубовые дощечки от старых винных бочек, изнутри тёмные, почти чёрные от вина. Их, списанные, я принесла с завода, а Петя сколотил из них табуретки, когда Савве было шесть. Одну внуку, вторую маленькой Марьяне, хотя ей тогда было два годика и усидеть на месте она не могла.

Год назад, семнадцатого октября, мы с Петей расписались. А табуретки я унесла в сарай ещё раньше, в конце августа, в тот вечер, когда мой сын уехал со двора и сказал, чтобы я его больше не ждала.
Меня зовут Валентина Прокопьевна Захарченко, для своих просто Валя. Я лаборант на винзаводе в нашей станице. Она стоит у самой дороги на море, и летом через нас ползёт бесконечная вереница машин. У Пети свой небольшой сервис у съезда на трассу, и в сезон к нему очередь с утра до ночи: у кого колесо спустило, у кого мотор закипел в пробке.
То воскресенье в конце августа я помню по минутам.

Тарас, мой сын, приехал из Краснодара забирать детей. Савва и Марьяна каждое лето жили у меня, с июня и до самой школы. Я накрыла обед, дети уже сидели в машине с вещами, и я поняла, что тянуть больше нельзя.
– Тарас, мы с Петром решили расписаться, – сказала я.
Сын сначала засмеялся. Сел на ступеньку веранды и посмотрел на меня снизу: ждал, что я скажу «шучу».
– С Петром? С соседом, что ли? Мам, ты серьёзно?
– Серьёзно.
Он перестал смеяться и потёр подбородок. Посередине его делит вертикальная ямка, точь-в-точь отцовская. Когда сын злится, он делается так похож на своего отца, моего бывшего мужа Славу, что мне хочется отвернуться.
– Мам, ну ты сама подумай, – сказал он. – Мы ж с Анжелой всё посчитали. Ты продаёшь дом. Это нам первый взнос. Берём трёшку по семейной ипотеке, пока Марьяне шести нет. Тебе своя комната. Ты с детьми, Анжела выходит на работу. Все вместе, мам.
– А ты меня спросил? – сказала я.
– А что тут спрашивать? Тебе пятьдесят два, мам! Люди засмеют. И он на дом нацелился, это ж каждому видно. У него ни детей, ни родни, а тут готовое хозяйство.
– Я, Тарас, сахар в винограде меряю, а не людей. Но Петю я знаю одиннадцать лет через забор. И дом этот мой. Я его сама купила, уже после развода, и сама за него выплатила. После росписи он тоже будет мой.
Тарас встал. Достал ключи от машины и начал крутить их на указательном пальце. Он всегда так делает, когда что-то идёт не по его.
– Я тебя не спрашиваю, мам. Я тебе говорю. Выйдешь за него – внуков не увидишь. Я не шучу.
Ключи слетели с пальца и упали в пыль у крыльца. Он поднял их, не глядя на меня, вытер о джинсы и пошёл к воротам. Серая машина стояла на улице, и Савва махал мне из заднего окна обеими руками. Он ничего не слышал. Он думал, что следующим летом опять будет сидеть у дяди Пети в боксе.
Я так и не шевельнулась. Я боялась, что стоит поднять руку в ответ, и я побегу за машиной по улице.

Вечером я отнесла табуретки в сарай и накрыла их мешковиной. Я не сердилась на них. Просто они стояли у стола пустые, и проходить мимо было выше моих сил. Петя подошёл к забору, когда я уже накидывала на дверь крючок.
– Я слышал, Валя. Всё слышал, – сказал он. – Может, не надо нам?
– Надо, – ответила я. – Иначе я и дальше буду жить с разрешения.
Он кивнул и вернулся к себе во двор.
А я ещё долго сидела на ступеньке, там, где днём устроился сын. Когда Слава ушёл к другой и уехал на север, Тарасу было семнадцать. Я тогда сказала себе: сначала сын, работа, дом, а своё потом. Это «потом» всё не наступало. И вот в тот вечер я поняла, что сыну нужна не я. Ему нужен мой дом и мои руки при его детях.

В начале сентября мы с Петей подали заявление в загс, и нам назначили семнадцатое октября. Через неделю я всё-таки позвонила Тарасу. Он взял трубку и бросил только: «Я всё сказал, мам». На следующий день я набрала снова, и гудок обрывался, не начавшись. Сын меня заблокировал.
– Можно через опеку, Валя, – сказал мне Петя, когда узнал. – Бабушке положено с внуками видеться, это по закону.
– Не пойду, – сказала я. – Чтобы Савва потом помнил, как бабушка с его папой судилась? Не пойду.

Расписались мы в пятницу, в райцентре, в обеденный перерыв. Без марша, без гостей, в маленьком кабинете. Заведующая подала мне ручку, посмотрела на мои руки и спросила:
– Это у вас виноград?
С августа по конец октября подушечки пальцев у меня лиловые. На приёмке я весь день давлю сок из ягод на стекло прибора, смотрю сахар, и цвет въедается в кожу так, что не отмывается до ноября.
– Виноград, – сказала я. – Сезон.

Она улыбнулась и показала, где расписаться. Петя был в голубой рубахе в мелкую клетку, купленной специально для этого дня. Он держал меня за руку и молчал. На фотографии из загса видно, что я выше его на полголовы, и мне пришлось чуть согнуть колени. Я до сих пор над этим смеюсь. Фамилию я оставила свою. Кольцо Петя надел мне на правую руку.
Гулять без сына я не стала. Но и ждать его разрешения не стала. После обеда я вернулась на завод и до вечера принимала машины с виноградом, которые стояли в очереди до самой весовой.

Петя прорезал калитку в заборе между нашими дворами и перешёл жить ко мне. Зимой было тихо и хорошо, а летом стало тяжело. Савва с шести лет пропадал у Пети в боксе. Садился на перевёрнутый ящик у стены и мог часами смотреть, как подъёмник поднимает машину под самый потолок. А в этом году его место пустовало. Петя ничего мне не говорил, только однажды в начале лета я увидела, что он сложил туда ветошь.

В новогоднюю ночь мне пришло видео от Анжелы, невестки. Савва и Марьяна стояли у ёлки в бумажных коронах и кричали: «С Новым годом, баба Валя!» Я посмотрела его три раза. Потом положила телефон на стол экраном вниз и не ответила. Пусть сын сам, решила я. Он сказал те слова, ему и звонить.

А в июле, в выходной, я сидела на кухне с Петиной тетрадью. Она зелёная, в клетку, в ней Петя ведёт заказы. Почерк у него такой, что он и сам его не всегда разбирает, поэтому по воскресеньям я переписываю всё начисто. Среди записей за прошлую неделю стояла такая: «Перегрев. Семья с детьми. Денег не брал. Долг до семнадцатого».
– Петя, а с этих сколько записать? – спросила я.
– Осенью рассчитается, – сказал Петя и ушёл во двор.
В то утро, ещё до табуреток, Петя брился дольше обычного. Потом вышел из комнаты в той самой голубой рубахе из загса. Второй раз в жизни он её надел.
– Ты куда это нарядился? – спросила я. – В загс опять собрался?
– Та годовщина же, – сказал он.

Петя почти не может оглянуться через плечо. Тридцать с лишним лет под машинами на подъёмнике, с запрокинутой головой, и шея у него сделалась упрямая. Если его окликнуть сзади, он оборачивается всем корпусом, целиком. Я над этим подшучиваю, а он не обижается.
Я подошла к табуреткам и взялась за одну.
– Я их обратно отнесу, Петя.
– До вечера пусть постоят, – сказал он. – Валя. Ну до вечера.
Я поставила табуретку на место. Спорить в такой день не хотелось.

Сервис свой Петя в то утро не открыл, а ведь по субботам он работает до обеда, сколько я его помню. Я спросила, не заболел ли он. Петя ответил, что в годовщину мужик имеет право на выходной, и пошёл ставить чайник. Я тоже взяла на заводе отгул ещё в среду. Заведующая лабораторией поворчала, что в разгар приёмки каждый человек на счету, но отпустила. Сказала, что один раз в год можно.

Я затеяла курицу с айвой: у Пети за мастерской она уродилась в этом году такая, что ветки легли на землю. Ничего особенного, обычный субботний обед на двоих. Я резала лук на кухне и через окно видела, как Петя ходит по двору. То подметёт у крыльца, то поправит шланг у колонки, то постоит у табуреток и снова отойдёт.
– Петя, ты как на иголках, – сказала я ему в окно.
– Та нормально всё, – ответил он, не оборачиваясь.
– И стол давай на веранде накроем, – добавил он, когда зашёл на кухню за водой. – Как люди.
– Нас двое, Петя. Мы и на кухне прекрасно поедим.
– На веранде, – повторил он и пошёл за скатертью.
Я пожала плечами и начала носить посуду. А когда вернулась с хлебницей, увидела, что Петя уже расставил тарелки. Их было пять.
– Петя, – сказала я. – Нас двое.
Он посмотрел на тарелки, потом на меня.
– Посчитал неправильно, – сказал он и стал поправлять скатерть, хотя она и так лежала ровно.

Я не стала убирать лишнее. Я стояла и смотрела на них, на эти две табуретки у стола, и мне хотелось одновременно смеяться и кричать на него. Что он затеял? Зачем? Неужели он не понимает, что делает мне больно?
– Петя, не трави душу, – сказала я наконец. – Я этот год жила, как на приёмке: что привезут, то и беру. Привезли тишину, значит, тишину. Не надо мне сегодня табуреток.
– Та я ж ничего, – сказал он. – Пусть стоят. Лак сохнет.
Лак давно высох, и мы оба это знали.

На подоконнике лежала зелёная тетрадь. Я протянула к ней руку по привычке, но Петя оказался быстрее. Взял её и убрал в ящик стола.
– В воскресенье перепишешь, – сказал он.
Я ничего не ответила. Пусть прячет. Может, там какой-то подарок записан, подумала я, и в такой день лучше не допытываться.
К полудню стало тепло, почти по-летнему, октябрь у нас стоит долго. Петя ничем толком не занимался. Он выходил к воротам, стоял там, возвращался, садился на веранде, снова вставал.
– Ты чего туда бегаешь? – спросила я, когда он пошёл в четвёртый раз.
– Сквозняк проверяю.
– Какой сквозняк на улице, Петя?
Он пожал плечами и опять ушёл. Я покачала головой и вернулась на кухню. Решила: пусть ходит. Человек волнуется в годовщину, это даже приятно.

Я резала хлеб, когда с улицы просигналили. Нож остановился у меня в руке. Из кухонного окна видно улицу, и я подняла глаза.
У ворот стояла серая машина.

Я положила нож и осталась стоять у стола. По субботам к Пете часто приезжают клиенты прямо домой, кто с колесом, кто с вопросом. Вдруг это к нему? Я боялась выйти и ошибиться.
А потом открылась задняя дверь, и из машины выскочил мальчишка с вихром на макушке.
Тарас привёз их сам. Без звонка, без предупреждения, ровно через год после нашей с Петей росписи.

Я не помню, как вышла во двор. В руке у меня так и осталось полотенце. Савва толкнул калитку, она захлопнулась у него за спиной, и он побежал ко мне через двор.
– Баба Валя! – закричал он и врезался в меня с разбегу.
Я обняла его и не могла отпустить. От него пахло дорогой и мятной жвачкой.
– Ты вырос, – сказала я. – Ты так вырос, Савушка.
– Я теперь в бассейн хожу, – сообщил он мне в живот. – И я уже не боюсь нырять. Баба Валя, а ты знаешь, что у нас в классе живёт уж?
Я засмеялась сквозь слёзы. Вот так, с порога, и сразу про ужа.

Марьяна шла следом и не торопилась. Она остановилась в двух шагах и спряталась за брата. Смотрела на меня из-за его локтя и молчала.
– Марьяша, это ж баба Валя, – сказал ей Савва. – Ты что, забыла?
– Не забыла, – сказала Марьяна и спряталась обратно.
Я присела перед ней на корточки и протянула руку. Она подумала, потрогала мои лиловые пальцы и спросила, почему они такие. Я сказала, что это виноград. Она кивнула и дала мне себя обнять.

Тарас стоял у калитки с коробкой конфет в руках. Он взялся за щеколду, которую знал с восемнадцати лет, и не смог её открыть. Дёрнул раз, другой. Ключи от машины выскользнули у него из пальцев и упали на землю.
Я выпрямилась, но не пошла к нему. Не смогла сделать ни шагу. Тарас поднял голову, и мы посмотрели друг на друга через калитку. Он похудел, щёки втянулись, и ямка на подбородке стала заметнее.
– Здравствуй, мам, – сказал он.
– Здравствуй, – ответила я.

Больше ничего у меня не нашлось. Сколько раз я придумывала, что скажу ему, если он когда-нибудь приедет. Придумывала сердитое, придумывала гордое. А тут стояла с полотенцем в руке и молчала. А вдруг он только детей привёз на часок, оставит и уедет? Вдруг это Анжела его заставила, а сам он так ничего и не понял?
– Наши табуретки! – закричал с веранды Савва. – Марьяша, смотри, наши табуретки!
Он уже сидел на своей, болтая ногами, и гладил ладонью лак.
Петя вышел из дома на голос. Увидел Тараса у калитки и повернулся к нему всем корпусом, по своей привычке. И кивнул. Спокойно, просто, по-соседски. Так здороваются с человеком, которого видели на прошлой неделе.
Тарас ответил тем же. Потом наклонился, поднял ключи и всё-таки открыл щеколду.
Я это заметила. Они не виделись больше года. Или виделись?

За стол сели не сразу. Тарас отдал мне коробку конфет, сказал «с праздником, мам» и долго мыл руки у колонки во дворе, хотя они у него были чистые. Петя принёс ещё один стул. Дети уселись на свои табуретки, Марьяна еле доставала до края стола, но пересаживаться повыше отказалась наотрез.
– Это моя, – сказала она. – Мне дядя Петя сделал.

Обед вышел неловкий. Я накладывала, Петя наливал детям компот, Тарас ел молча. Он заметил кольцо у меня на правой руке, когда я подавала ему хлеб. Посмотрел на него, потом на Петину рубаху и снова опустил глаза.
Петя попробовал заговорить с ним про работу.
– Окна ставишь ещё?
– Ставлю, – сказал Тарас. – Осенью заказов много, все утепляются.
– Это правильно, – сказал Петя.

И снова тишина. Только вилки стучали по тарелкам. Я подкладывала сыну курицу, он кивал и ел. Мне хотелось спросить его о чём-нибудь, о чём угодно, но каждый вопрос казался мне то слишком лёгким, то слишком тяжёлым.
Савва говорил за всех. Савве уже девять, он рассказывал про школу, про какого-то Гришу, который сломал пенал, и про то, что ужа в террариуме кормят живыми рыбками, а девочки визжат. Марьяна смотрела на брата с открытым ртом и повторяла за ним последние слова. Я кивала. Я так давно не слышала этой болтовни, что боялась пропустить хоть слово.
– Анжела говорила, ты ей на Новый год не ответила, – вдруг сказал Тарас, не поднимая глаз.
– Не ответила, – сказала я. – Гордость.
Он кивнул. Ничего не сказал, но мне показалось, что он понял лучше, чем я хотела.
– Дядя Петя, – сказал Савва с полным ртом. – А подъёмник сегодня работает? Как летом?
Петя положил вилку. Тарас перестал жевать.
– Как летом? – переспросила я.

Никто мне не ответил. Савва переводил глаза с отца на Петю и не понимал, что такого сказал. Марьяна тянулась за конфетой через весь стол.
Я посмотрела на сына. Он сидел с красными ушами, совсем как в школе, когда приносил двойку и не знал, с чего начать.
– Тарас, – сказала я. – А откуда ты знаешь, что у нас сегодня годовщина?
Он помолчал.
– Мне ж станичные в тот же день написали, что вы расписались. Ребята из класса, – сказал он. – А число мне Пётр Савельич назвал.
– Когда?
– В июле. У Петра Савельича в боксе.
Я повернулась к Пете. Петя смотрел на скатерть.
– Рассказывай, – сказала я сыну.

Тарас отодвинул тарелку. Долго крутил в руках вилку, потом положил её.
– Мы на море ехали, – начал он. – В июле, в самую жару. Навигатор весь красный до самого побережья, пробка. Машина у нас сама знаешь какая, старенькая. У вашего съезда она закипела. Пар из-под капота, стрелка до упора. Я встал у края дороги. Эвакуатор в выходной на трассе ждать часа три, не меньше. С детьми на обочине три часа? Дал мотору остыть и свернул.
– К Пете, – сказала я.
– А куда ещё, мам? Первый же бокс у съезда. Я ж знал, чей он. Думал, подъеду, а там работник какой-нибудь. А там он сам. Савва из машины выскочил и как заорёт: «Дядя Петя!» И к нему.
– Мне дядя Петя ключ дал подержать, – сказал Савва гордо. – На десять. Я всё время держал.
Тарас слабо улыбнулся сыну и продолжил.
– Пётр Савельич машину на подъёмник загнал и два часа под ней стоял. Там патрубок лопнул, и вентилятор не включался, реле сгорело. Дети в теньке сидели, воду пили из холодильника. А Савва сразу устроился на своём ящике у стены.
Я посмотрела на Петю. Значит, ради Саввы он вытряхнул из ящика ту ветошь, которую я там видела в начале лета.
– Я деньги достал, – сказал Тарас. – А он не взял. И за запчасти не взял. Сказал: «С Валиного сына брать? Та ну». Я говорю: так не бывает, я ж вам должен. А он говорит: «Долг такой. Семнадцатого октября к нам. С детьми. Не приедешь, значит, не должен».
Он замолчал и посмотрел на свои руки.
– А ко мне? – спросила я. – Тарас, ты был в двух километрах от меня. С детьми. Почему ты ко мне не заехал?
– Он мне так и сказал: заедь к матери, тут рядом. А я ему: не сейчас. – Тарас поднял на меня глаза. – Не смог я, мам. Как я к тебе после того, что сказал? Приехал бы и что? Стоял бы у калитки?

Я молчала. Я вспомнила зелёную тетрадь и запись, которую сама переписывала начисто в июльское воскресенье. «Перегрев. Семья с детьми. Денег не брал. Долг до семнадцатого».
Значит, «семья с детьми» из Петиной тетради – это мой сын и мои внуки. А долг – это сегодняшний день.
Они все сидели у Пети в боксе, совсем рядом с домом, а я в это время, наверное, полола огород и ничего не знала. Петя вернулся в тот вечер, умылся у колонки и сказал, что день был тяжёлый, жара. Поужинал и сел смотреть новости. И ни слова. Как он мог? Как он мог три месяца жить со мной под одной крышей, ходить со мной на рынок и молчать? И тут же следом пришла другая мысль, от которой мне стало стыдно. А что бы я сделала, если бы он мне сказал?
– Валя, – сказал Петя тихо.
Я встала из-за стола.
– Петя, пойдём на кухню. Поможешь мне с чайником.

Он поднялся и пошёл за мной. На кухне я закрыла дверь на веранду и повернулась к нему. Он стоял у плиты, широкий, неловкий, и смотрел на меня виновато.
– Три месяца молчал? – спросила я.
– Молчал.
– Почему, Петя?
– Ты бы ждала, – сказал он. – Каждый день бы ждала, Валя. А не приехал бы, ты бы второй раз всё это пережила. Я ж видел тебя в том году у сарая.
Я стояла и не знала, сердиться мне на него или плакать. Он отвернулся к чайнику, включил его, хотя тот и так был горячий.
– А если б не приехал? – спросила я. – Что бы ты сегодня делал со своими табуретками?
– Убрал бы, – сказал Петя. – Сказал бы, что лак сушил.
– Лак сушил, – повторила я. – Петя, Петя.
– Я ему сказал, что тебе говорить не буду. Пусть сам расскажет, если приедет. Так честнее.
– А тарелки? – спросила я. – Пять тарелок. Посчитал неправильно, да?
– Посчитал правильно, – сказал Петя. – Я надеялся, Валя. Всю неделю табуретки шкурил, лаком крыл в мастерской, чтобы ты не видела. Утром вышел к воротам первый раз и думаю: дурак старый, не приедет он. А потом опять иду.
– Сквозняк проверять, – сказала я.
– Сквозняк, – согласился он.
Я подошла и взяла его за руку. Пальцы у меня были лиловые, а у него чёрные от машинного масла, которое тоже не отмывается до конца. Мы так и стояли, пока не щёлкнул чайник.

Чай пили уже спокойнее. Савва утащил Петю показывать, как он умеет кататься без рук, хотя из велосипедов у нас нашёлся только старый Петин, взрослый. Марьяна задремала на диване в комнате, укрытая моей кофтой. Я вышла во двор вытряхнуть скатерть, и Тарас пошёл за мной.
– Мам, не уходи, – сказал он. – Пётр Савельич, и вы не уходите. Подойдите, пожалуйста. Я при маме скажу.
Петя оставил Савву с велосипедом и подошёл. Встал напротив Тараса и стал ждать.
Тарас достал ключи и начал крутить их на пальце. Потом спохватился и сунул обратно в карман.
– Простите меня, Пётр Савельич, – сказал он. – Я тогда маме сказал, что вы на дом нацелились. А вы мне в июле машину сделали и денег не взяли. Я три месяца ходил и думал, как я вам в глаза посмотрю.
Петя молчал. Только кивнул один раз.
Тарас повернулся ко мне.

– Мам. Батя ушёл, мне семнадцать было. Помнишь, что я тебе тогда сказал? Что теперь я у тебя мужик в доме. И так и жил с этим, как дурак. Думал, что мне решать, за кого тебе выходить. А тут Пётр Савельич. И я тебе внуками пригрозил, своими же детьми.
Я комкала скатерть в руках и молчала, потому что боялась: заговорю, и голос меня подведёт.
– Я Савве зимой объяснил, что бабушка теперь с дядей Петей живёт, – сказал Тарас тише. – Он спросил, а почему мы тогда к ним не ездим. Я ответил, что некогда. Сын мне в глаза посмотрел и ушёл к себе в комнату. Маленький ещё, а всё понял.
– И с тех пор не отставал, – продолжал Тарас. – Когда к бабе Вале, когда к дяде Пете. А Анжела мне как-то вечером сказала: «Чужому мужику ты, значит, должен, а матери нет?» Я всю ночь не спал после этого.
– Анжела у тебя умная, – сказала я.
– Умнее меня, – согласился он. – И про дом забудь, мам. Анжела вышла на работу, Марьяну в саду до вечера оставляем. Справились. Сами накопим.
Он полез во внутренний карман куртки и достал конверт. Протянул Пете.
– Это за июль. Возьмите, Пётр Савельич. Я не могу так.

Петя на конверт даже не посмотрел. Он кивнул в сторону сарая, где Савва пытался залезть на велосипед, а тот был ему пока велик.
– Рассчитался уже, – сказал Петя. – Привёз.
Тарас постоял, потом убрал деньги обратно. Уши у него опять покраснели.
– Я обиделась на тебя, Тарас, – сказала я. – Сильно обиделась. Не за дом. За то, что ты меня не спросил. Мне не няней у тебя надо быть, а бабушкой. Это разные вещи, сынок.
– Я понял, мам.
– Не знаю, понял ли, – сказала я. – Но раз приехал, значит, начал. Разблокируй меня.
Он сразу достал телефон, при мне нашёл мой номер и снял блокировку. А потом набрал меня. В кармане фартука зазвонило, и на экране высветилось «Тарас». Я сбросила вызов и улыбнулась ему.
– Работает, – сказала я.

До вечера мы ещё долго сидели на веранде. Тарас рассказывал про съёмную квартиру, про то, что хозяйка опять подняла плату и что они с Анжелой присмотрели ипотеку попроще, на двушку, зато без чужих денег. Петя слушал и задавал короткие вопросы по делу. Тарас отвечал ему уже без того напряжения, с которым приехал. Савва то и дело прибегал к нам и звал Петю показать то одно, то другое. Петя каждый раз вставал и шёл.

К вечеру потянуло прохладой с реки. Марьяну Тарас перенёс в машину на руках, она даже не проснулась, а я накинула свою кофту, которой она была укрыта. Савва сидел сзади пристёгнутый, с конфетой за щекой. Петя стоял у ворот и что-то объяснял Тарасу про патрубки. Тарас кивал, и я видела, что он слушает по-настоящему.
Савва опустил стекло и высунул голову в окно.
– Деда Петя, а подъёмник! – закричал он. – Ты обещал!

Петя повернулся к нему всем корпусом и поднял руку. Никто Савву не учил говорить «деда». Он сам так сказал, в первый раз, и я видела, как Петя на секунду замер, прежде чем помахать.
Потом Тарас подошёл ко мне.
– Мам, на Новый год к нам приезжайте. С Петром Савельичем. Анжела стол накроет.
– Нет, Тарас, – сказала я. – Новый год у нас, в этом доме. Детей привози заранее, Петя им покажет, как машину на подъёмнике поднимают. А сам приезжай, когда захочешь. Только без условий.
– Без условий, мам, – сказал Тарас. Он посмотрел на Петю у ворот, достал ключи и покрутил их на пальце. Они сделали круг, второй и остались у него в руке. Потом он сел за руль.

Машина развернулась и уехала по нашей улице в сторону трассы. Когда она скрылась за поворотом, я пошла на веранду, взяла обе табуретки и унесла их не в сарай, а в дом, к кухонному столу, чтобы до Нового года они стояли там.

Зоя Чернова