Вся деревня Яблоневка плевала ей вслед.

Богатый мельник Парамон Еремеев поклялся уничтожить её. А она — беременная, без мужа, без венца — отказывалась сдаваться
Та весна никак не хотела уступать место лету — заряды сыпались один за другим, и воздух стоял мокрый, как выжатая тряпка. Степан Кедров, коренастый тележный мастер, от которого всегда пахло смолой и стружкой, подводил под крышу последний венец новой избы на выселках у речки Глумицы. Сруб вышел ладный, на высоком подклете, с расписными причелинами — не иначе как терем. Степан ставил его для своей суженой, бледнолицей и тихой Поликсены Родниковой, которую в селе звали просто Лукерьей.
— На Покров пойдём под венец, Лукерья. Отец Игнатий в уезде уже и в книгу нас вписал, — молвил Степан, утирая лицо рукавом, и заколотил последний костыль в дверную колоду. — Закатим пир на всю волость. Пусть всяк увидит, какая у тележника невеста. Не жена — лебёдушка.
Лукерья подошла неслышно, принесла в глиняной крынке студнёного квасу, краюху ржаного и горсть лесной черники. Степан принял крынку, а вместе с ней — на миг — её прохладные пальцы, и не отпустил, задержал в своей широкой ладони. Девушка зарделась, как маков цвет. Она и вправду походила на лебёдушку — русокосая, с ясными серыми глазами, в которых будто отражалась та же Глумица. Рядом с коренастым Степаном они смотрелись ладно: он — земля, она — вода.
Никто не сомневался в их счастье. Даже бабы-завистницы помалкивали, потому что любовь Степана и Лукерьи была до того чистая, что к ней и дурное слово боялось пристать. Все, кроме одного.
Тимофей Багреев, хозяин маслобойни на Глумице, давно зарился на Лукерью. Мужик он был прижимистый, с тугим кошельком, держал в уезде две лавки и одну на ярмарочной площади, торговал постным маслом и семенем, носил сапоги из хромовой кожи и поддёвку с серебряными пуговицами. Вдовел он уже четвёртый год. По его разумению, Лукерья должна была с охотой принять его ухаживания, а вместо того выбрала голодранца тележника с золотыми руками, но пустой мошной. Такой обиды Тимофей снести не мог.
На посиделках он не раз подваливал к ней с показной щедростью — совал коврижки, алы ленты, однажды даже яшмовую брошь. Лукерья отступала на шаг и тихо отвечала:
— Спасибо, Тимофей Захарыч, только не пристало мне от чужого мужчины гостинцы брать. Я Степану слово дала
…продолжение интересного разговора в первом комментарии 👇🏻