Машина встала у калитки в субботу, шестнадцатого октября. В эту пору нормальные дачники давно перекопали огороды и перевернули бочки вверх дном, чтобы не лопнули от мороза. Валентина Ильинична как раз тащила козе ведро тёплого пойла и застыла посреди двора. Такая машина в Берёзовке под зиму – всё равно что гость на поминках: либо по делу, либо к беде.
Из чёрного джипа выбрался Игорь Лыков, хозяин дома с зелёной крышей, что стоял через дорогу наискосок. Летом он жарил тут шашлыки и хлопал её по плечу: «Ильинична, держись, ты у нас главная по деревне!» Сегодня он на неё даже не глянул. Обошёл машину, распахнул заднюю дверцу и достал пластмассовую переноску с решёткой. Внутри кто-то тяжело ворочался.
Из окна пассажирской двери выглянула жена, Алина. Бледная, в сером пальто, которое не сходилось на животе, платок надвинут почти до бровей.
– Игорь, может, всё-таки… – начала она.
– Мы это сто раз обсудили, – отрезал он. – Врач тебе что сказал? Мать твоя что говорит? В доме будет ребёнок, а он старый, он метит, он линяет… Всё. Кот нам больше не нужен.
Сказал громко, на всю улицу.
Валентина Ильинична опустила ведро на землю. Коза Майка, почуяв неладное, перестала жевать и уставилась в щель забора.
Игорь отнёс переноску на крыльцо, открыл дверцу и вытряхнул рыжего кота. Нет, не вытряхнул даже – ссадил, как ссаживают с лавки перебравшего родственника. Кот вышел не торопясь. Огляделся. Сел на половик и принялся вылизывать лапу, будто приехал на дачу, как и каждое лето, и сейчас ему вынесут блюдце.
Игорь поставил рядом миску, насыпал корма, придавил камнем пакет с остатками, чтоб не унесло ветром. Потом сел за руль. Джип развернулся так круто, что из-под колёс брызнул мокрый песок, и пропал за поворотом.
Кот посмотрел ему вслед. Долго смотрел, не мигая. А потом повернул голову и посмотрел прямо на Валентину Ильиничну – через дорогу.
– Ну вот, – сказала она козе. – Приехали.
Рыжий, как осенний костёр
Прохора она знала с тех пор, как он был котёнком размером с варежку. Принёс его в куртке Семён Петрович, отец Игоря: нашёл под мостом у станции, мокрого, с глазами-щёлками. «Пусть живёт, – сказал тогда. – Мышей у меня полно, а ловить некому». Мужик он был справный, рукастый. Дом с зелёной крышей поставил своими руками и каждый гвоздь в нём пересчитал. А как ушёл – в январе будет пять лет, – так дом и осиротел. Игорь стал приезжать с шашлыком да с гостями. На кота смотрел как на мебель, оставшуюся от отца: выкинуть рука не поднимается, а любить не за что.
Прохор вырос в рыжего богатыря. Ходил вразвалку, по-хозяйски, и деревенские собаки обходили его стороной.
Сейчас на крыльце сидел не богатырь. Сидел старик в тёплой рыжей шубе, которая стала ему велика. Бока опали, лопатки торчали под шерстью, как два острых камешка.
– Эй, Прохор, – позвала она через дорогу. – Иди сюда, чего сидишь, как сирота казанская.
Кот даже усом не повёл. И тут Валентина Ильинична, которая сорок лет проработала на ферме и насмотрелась, как ведёт себя скотина в беде, отметила первую странность.
Он не ждал. Брошенный всегда ждёт: сидит у калитки, орёт дурниной, скребёт дверь, смотрит туда, где скрылись колёса. А этот посидел, поднялся и ушёл за дом – деловито, как человек, у которого на вечер назначена встреча.
– Мышей пошёл считать, – сказала она Майке. – Вся жизнь у него теперь в мышах.
Но день выдался холодный, к вечеру небо налилось свинцом, и лужи стянуло ледком. Она не выдержала. Положила в старую миску тёплой каши с рыбьими головами – вчерашнюю уху из окуней сама не доела – и понесла через дорогу.
Поставила на крыльцо Лыковых, рядом с его тарелкой, придавленной камнем. Дёрнула дверь – заперто. Под крыльцом в щели виднелась тряпка.
– Ну, ночуй, рыжий, – сказала она тряпке. – Я завтра загляну.
Домой шла и ругала себя. Чужая семья, чужой кот, чужие заботы. Мало ей своих: давление, колени, пенсия, которой на дрова не хватает. А всё равно внутри что-то скреблось, как мышь под половицей.
Миска
Утром она вышла на крыльцо и первым делом глянула на лыковский дом. Мороз присыпал траву белым, как сахарной глазурью. Над рекой стоял туман.
Обе миски на их крыльце были вылизаны до блеска. И её, с кашей, и Игоря, с кормом. Пакет из-под камня лежал разодранный и пустой.
– Ишь ты, – удивилась Валентина Ильинична. – Оголодал, значит.
Радоваться бы. Но привычка приглядываться к скотине сидела в ней крепче характера. Она подошла ближе. Прохор лежал на перилах, и вид у него был совсем не сытого зверя. Не облизывался, не жмурился. Глаза запавшие, шерсть на брюхе свалялась. Кот, который за ночь очистил две миски, должен быть круглый, как пирожок.
– Ты что же, не ел? – спросила она.
Прохор отвернулся.
Она вернулась домой, подумала и поставила опыт, как ставили в совхозе с телятами, когда те отказывались от пойла. Вечером кормила кота под присмотром: сварила курицу, положила в миску лучшие кусочки и встала рядом. Прохор подошёл, понюхал, съел три кусочка – степенно, из одной вежливости – и сел, глядя в сторону. Остальное не тронул.
– Ну, брезгуешь, – вздохнула она. – Барин.
А утром миска опять стояла чистая.
Тут Валентина Ильинична села на табурет у окна и крепко задумалась. Кот не ест, а еда пропадает. Лиса? Лиса к жилью в октябре подходит, это бывает. Но лиса бы миску перевернула, унесла, измусолила. А тут порядок, как в столовой после санитарного дня. Ёж? Какой ёж, они давно спят. Собака? Лыковский Бим помер ещё в июле, а чужие тут не бегают.
На третье утро она встала затемно, накинула телогрейку и подошла к лыковскому забору. И увидела то, от чего у неё замерла рука на штакетине.
Земля у крыльца была прихвачена инеем. И на этой белой скатерти, рядом с кошачьими вмятинками, отпечатался след. Маленький. Подошва рубчатая, ёлочкой. Кроссовок. Размер тридцать пятый, не больше.
Валентина Ильинична присела – с хрустом в обоих коленях – и потрогала след пальцем. Свежий. Ночной.
– Это что же такое делается, – сказала она тихо, и Майка за забором перестала жевать.
Следы тянулись от крыльца к дыре в штакетнике, где не хватало одной доски, и дальше, по тропинке вдоль оврага, к крайнему дому на улице. К дому Кузьмича.
Дым из мёртвой трубы
Дом Кузьмича стоял пустой второй год. Фёдор Кузьмич Рябов, старый пчеловод и первый на деревне матерщинник, помер в ноябре, прямо за столом, не дочитав газету.
Дочь его Оксана приезжала на похороны с мальчонкой, поплакала, заколотила окна, повесила на ворота замок с кулак величиной и обещала быть по весне. Весной не приехала. Летом тоже. Валентина Ильинична раз в месяц обходила дом, проверяла крышу, да и то больше для совести.
Теперь над трубой этого дома поднималась тонкая сизая нитка.
Печка топилась. Кто-то там жил.
Она постояла у калитки с кочергой, которую зачем-то прихватила из сеней. Замок на воротах висел целый, нетронутый. Окна заколочены, как были. Значит, не через двери. А пацаны городские, что в соседней деревне заброшенные дома палят, те бы шумели, мусорили, бутылок накидали. Тут же тишина и порядок. Даже тропка к крыльцу выметена, как к празднику.
«Бродяга», – подумала она, и по спине прошёл неприятный холодок. Бродяга – это спички, это поджог, это ночью чужой мужик в доме покойного друга. До участкового двадцать километров, телефон ловит только на горке у колодца. Да и что ему сказать: «Дымок видела»? Так это печку топят, а не бензином поливают.
Поэтому она сделала то, что делала всю жизнь, когда не знала, как быть: решила сперва присмотреться.
Весь день ходила кругами. Меняла воду козе, перебирала картошку, выглядывала в окно. Дым поднимался утром, чуть-чуть в обед и опять к сумеркам. Топили по-хозяйски, понемногу, как топят те, кто знает цену дровам. Бродяги так не топят. Бродяга либо раскочегарит до малинового звона, либо замёрзнет.
К вечеру она наконец поняла, что её смущало больше всего. Рыжий кот. Днём Прохор исчезал из виду, а ближе к темноте шёл вдоль оврага, по той самой тропинке. Возвращался на рассвете – аккуратно, как рабочий со смены.
– Так ты у нас, значит, на службе, – прошептала она. – И где же служишь, разбойник?
Она оделась потеплее: две кофты, телогрейка, платок, валенки с калошами. Кочергу взяла на всякий случай. И в первом часу ночи села в зарослях сирени у лыковского забора, откуда были видны и крыльцо, и дыра в штакетнике. Села, как в засаду на волка, что порезал ягнят.
Мороз к ночи крепчал. Над рекой тянулся пар. Где-то далеко, у станции, прокричала электричка и стихла.
Кот, который двигает миску
Ждать пришлось долго. Часа два, наверное. Холод забрался под телогрейку, колени одеревенели, и она уже начала думать, что старость – не радость, раз дошла до того, что сидишь ночью в кустах над кошачьей миской, как шпионка.
Потом в темноте тихо хрустнула ледяная корочка на луже.
Первым появился Прохор. Вышел из-за угла неторопливо, с достоинством, и сел на крыльце, ровно там, где стояла миска. Сел и замер, глядя в сторону оврага.
А следом по той же тропке, пригибаясь, прошмыгнула фигурка. Маленькая, в капюшоне, в куртке на два размера больше. Подошла к дыре в заборе, протиснулась боком, как мышь, и остановилась в трёх шагах от кота.
– Ну что, Прохор, – прошептал мальчишеский голос, сиплый, простуженный. – Опять не поел? Я же говорил: ешь сам.
Потом мальчишка без лишних слов опустился на корточки и принялся есть холодную курицу, которую она днём положила коту. Ел руками, торопливо, давясь, и всё время оглядывался по сторонам. А кот сидел рядом, прижавшись боком к его колену.
Не нахлебник, значит. Кормилец. Кот, которого вышвырнули как ненужную вещь, кормил чужого ребёнка из собственной миски.
Вот и разгадка: пустая тарелка по утрам и тощий кот в придачу.
У Валентины Ильиничны защипало в носу. Она терпеть не могла такое за собой и потому высморкалась в рукав. Негромко, но в ночной тишине звук прошёл как выстрел.
Мальчишка вскочил. Миска звякнула о крыльцо.
– Не бойся, – сказала Валентина Ильинична, выходя из сирени. Кочергу она оставила на земле. Показала пустые ладони. – Я не страшная. Я старая. Меня, если что, любая собака обгонит.
Мальчик стоял, вжавшись спиной в забор. Лет одиннадцати. Худое лицо в ссадинах, нос красный, ресницы белые от инея. Кроссовки облеплены грязью. На подошве рубчик ёлочкой.
– Ты чей будешь? – спросила она.
И он ответил – не сразу, сквозь зубы, будто каждое слово выдавали по талону:
– Дедов. Рябов я.
Борщ для беглеца
В дом он идти не хотел. Упирался, пятился, глядел на дорогу. Тогда Валентина Ильинична схитрила: повернулась и пошла сама, не оглядываясь. А Прохор, поняв всё без слов, поднялся и зашагал следом, задрав хвост трубой. И мальчишка, постояв, поплёлся за котом. Так и пришли: впереди старуха, за ней кот, а за котом беглец, будто на каком-то диковинном крестном ходе.
В избе она первым делом растопила плиту и поставила греться борщ, который варила на три дня. Налила тарелку с краями, со сметаной. Отрезала ломоть хлеба.
– Ешь. Потом разговоры.
Ел он молча, низко опустив голову. Ложка стучала о зубы. Съел тарелку, вторую, третью, и тут его начало клонить: голова пошла вниз, глаза закрывались. Прохор, которого Валентина Ильинична пустила на лавку, забрался мальчику на колени, шумно вздохнул и тоже закрыл глаза.
– Звать-то тебя как?
– Тимофей. Тимка.
– А я Валентина Ильинична. Дедушку твоего помню. Матерщинник был страшный, а пчёл любил без памяти. На Спас мёдом меня всегда одаривал.
Мальчик поднял голову. Что-то в лице дрогнуло.
– Он мне про вас рассказывал. Говорил: если что, у Ильиничны можно просить, она не откажет.
– Ну вот, – сказала она.
Он долго молчал. Потом заговорил ровно, глядя в стол, как рассказывают выученный урок:
– Мама умерла. Четырнадцатого сентября. Мы с ней в Рязани жили. Она болела… недолго. Три месяца. Потом приехала тётя Света, мамина двоюродная сестра. Забрала меня к себе. Только у неё двое своих и муж, и квартира маленькая. Я на раскладушке в кухне спал.
Он сглотнул.
– А в четверг ночью я слышал. Они на кухне думали, что я сплю. Тётя Света сказала: «Максим, я не вытяну. Оформим его в интернат, там хоть присмотр. Пока бумаги, пока то-сё, потерпим до зимы». А дядя Максим сказал: «Давно пора».
Валентина Ильинична молчала. Только пальцы, лежавшие на клеёнке, медленно сжались в кулак.
– Я утром сел на электричку. Без билета. Потом девять километров пешком от станции. Думал, у дедушки под камнем ключ, а там замок новый. Я пролез через лаз в подпол, дедушка показывал, когда я маленький был. Мы в прятки играли. А ночью в окно кто-то заскрёбся…
Он погладил кота по рыжей голове.
– Это он был. Пришёл и лёг мне на ноги. Тёплый такой. Я два дня не ел, у меня только печенье было, и то кончилось. А он на второй день принёс мышь и положил возле меня. Я не стал её есть, – торопливо добавил он, – я же не дурак. Но он так смотрел… будто обиделся. А потом увидел, как он сидит возле миски с курицей и не ест. Я и подумал: раз он сам не ест.
– Он не обидится, – сказала Валентина Ильинична, и голос у неё сел. – Он тебя и кормил.
Тимка вдруг заплакал.
Звонок с горки
Тимка уснул на лавке, свернувшись калачиком, в обнимку с котом. Валентина Ильинична укрыла его своим старым тулупом. А сама пошла на горку к колодцу, где ловит сеть, потому что обманывать ребёнка она не умела и не хотела.
Номер тёти Светы он назвал ей перед сном сам, шёпотом, отвернувшись к стене:
– Только вы им скажите… я не вернусь. Я лучше опять в подпол.
– Скажу, – пообещала она. – Всё скажу как есть.
Трубку взяли после первого гудка.
– Кто это?! – голос рвался, срывался, будто его неделю пропускали через мясорубку. – Тимка, это ты? Господи, это ты?!
– Не он. Он спит. Живой, цел, сыт, в тепле. Я Валентина Ильинична, соседка его дедушки, из Берёзовки.
На том конце что-то упало, а потом долго слышался плач. Валентина Ильинична стояла на ветру, придерживала платок и ждала. В ледяной луже у колодца дрожала горстка звёзд.
– Я его искала, – наконец выговорила Света. – Заявление в полицию, больницы, вокзалы, неделя уже. Я ночами не сплю. Я ведь не хотела, понимаете? Я просто устала. Мне тридцать восемь лет, у меня двое, ипотека, Максим на двух работах…
– Милая, – сказала Валентина Ильинична. – Я не тебя судить звоню. Хочешь – приезжай, поговорим. Только он слышал твой разговор про интернат.
Тишина.
– Господи, – сказала Света совсем другим голосом. – Он слышал.
Приехали они на следующий день к обеду: Света и муж Максим, высокий, виноватый, мявший в руках шапку. Тимка увидел их в окно и вцепился в кота обеими руками. Прохор не возмущался, только уши прижал.
Говорили на кривом крыльце, чтобы мальчик не слышал. Света плакала и без утайки рассказывала, как оно есть: ни денег, ни места, ни сил. Но отдавать сына двоюродной сестры в интернат она на самом деле не хотела, просто голова шла кругом.
– А если я оформлю опеку? – спросила вдруг Валентина Ильинична.
Они уставились на неё, как на заговорившую козу.
– Вам… сколько лет? – осторожно спросил Максим.
– Шестьдесят семь. Дом свой, печка, огород, пенсия, – она загибала пальцы. – Школа в шести километрах, автобус ходит. И Тимофей мне не чужой. Дедушку его я хоронила, мать его на моих глазах девчонкой по деревне бегала, когда дед её сюда на лето привозил. В чужие руки я его не отдам, пока жива.
– Но это же процесс, – начала Света. – Бумаги, комиссии…
– Понимаю, что процесс. А ты, милая, одна не потянешь, и это не позор. Это арифметика.
Света смотрела на неё долго. Потом глаза у неё снова налились.
– Спросим его? – тихо сказал Максим.
Спросили. Тимка стоял в дверях, босой, с котом на руках, и смотрел на всех троих исподлобья.
– А Прохор? – спросил он. – Прохор тоже останется?
Валентина Ильинична открыла рот и закрыла. Врать она не любила, а правды у неё пока не было: кот-то был лыковский.
– Это мы ещё решим, – сказала она наконец. – Главное, ты остаёшься. Ну как, согласен?
Тимка кивнул. Один раз, коротко, и уткнулся лицом в рыжую шерсть.
Игорь возвращается
Через неделю, в начале ноября, когда по утрам уже лежал настоящий снег, к лыковскому дому снова подкатил чёрный джип.
Валентина Ильинична увидела его из окна и отложила половник.
– Тимофей, – сказала она. – Сиди дома. И кота никуда не выпускай.
Но кот уже сам вышел в сени и, когда она открыла дверь, сидел на пороге, как швейцар. Игорь стоял посреди дороги без перчаток, с обветренным лицом, и первое, что бросилось в глаза, – осунулся. За три недели будто лет пять накинул. Ни приветствия, ни шашлычного «Ильинична».
– Валентина Ильинична, – сказал он, глядя на свои ботинки. – Я… кот мой тут?
– Тут.
– Живой?
– Жив.
Он выдохнул так, будто три недели держал воздух.
– Я приехал воду перекрыть. Ну, то есть Алине сказал, что воду перекрыть. – Он криво усмехнулся. – Она со мной не разговаривает. Не то чтобы ссоримся. Просто молчит. Утром встаёт и смотрит. Три раза в день спрашивает: «Игорь, ты точно был уверен?» А я уже и сам не знаю.
– Заходи, – сказала Валентина Ильинична. – Чего на ветру стоять.
Он вошёл в избу и остановился на пороге. За столом сидел Тимка, а у него на коленях развалился рыжий Прохор, барином, с прищуренными глазами. Тимка ел оладьи и делился с котом, отщипывая кусочки пальцами. Кот брал деликатно, кончиком языка.
Игорь смотрел на это целую минуту.
– А это кто? – спросил он наконец.
– Это Тимофей. Внук мой, – сказала Валентина Ильинична и сама удивилась, как легко слово встало на место. – По бумагам пока в процессе, а по жизни уже мой. А это Прохор. Вот послушай, чем он у тебя занимался, пока ты в городе ковёр выбирал.
Она рассказала ему всё. Про дым в трубе, про след ёлочкой, про миску с курицей, которую кот оставлял для мальчика. Не сгущала красок, говорила ровно, как докладывают на планёрке. Но Игорь с каждой фразой серел лицом. Когда она закончила, он опустился на табурет и закрыл лицо руками.
– Я ведь решил, что он нам не нужен, – глухо произнёс он. – Я Алине это говорил. А на самом деле себе. Мне было страшно. Мать её три недели накручивала: токсоплазмоз, аллергия у младенца, кошка задушит во сне… Нормальный врач сказал, что достаточно мыть руки и не самой чистить лоток. Но с тёщей спорить – себе дороже. Проще было избавиться от кота.
Он поднял глаза.
– Это же последнее, что осталось от отца. Он его в куртке принёс. А я его вывез и бросил. Как собаку. Хуже.
– Ты не злой, Игорь, – сказала Валентина Ильинична и подвинула ему чашку. – Ты испугался. Это разное, только последствия у них одинаковые. Я телят пасла сорок лет. Знаешь, чего скотина не прощает? Не голода. Даже не холода. Она не прощает, когда её бросают, а за что – понять не может.
– Знаю.
– И посмотри на него. Он ведь даже голову не повернул, когда ты вошёл.
Игорь посмотрел на кота. Прохор сидел к нему боком, зажмурившись, и мурлыкал Тимке в рукав. Гордый, как старый генерал.
Кого выбирает кот
Игорь опустился на колени прямо на половик. Протянул руку и позвал – тихо, как зовут того, кто перед тобой виноват:
– Прохор. Прохорушка. Поехали домой.
Кот приоткрыл один глаз. Посмотрел на человека – долго, внимательно, без злобы. Потом шумно зевнул, показав розовую пасть, повернулся к нему спиной и ещё плотнее вжался в Тимкин живот.
Игорь засмеялся. Смех получился какой-то рваный, на грани слёз.
– Ах ты, барин. Ах ты, зараза рыжая.
Тимка сидел, не шевелясь. Он побелел, как его ресницы тогда, на морозе. Потом поднял на Игоря глаза и сказал тихо, но твёрдо, словно давно готовил слова:
– Если вы хотите забрать, то… я пойму.
Губы у него затряслись, но он их прикусил.
Игорь долго молчал. Потом встал, отряхнул колени и подсел к столу.
– Не заберу, – сказал он. – Он же сам решил, ты посмотри. Хозяина выбрал. Я, видать, для него давно плохой хозяин был.
– Ты хоть чашку допей, – проворчала Валентина Ильинична. – Остынет.
Он послушно отпил. Помолчал, вертя в пальцах ложку.
– Ильинична, а можно я… Я же юрист. Работаю в строительной фирме, но договоры, документы, суды – это я умею. Опеку оформлять – жуткая канитель. Комиссии, справки, характеристики. Одна не потянете, я же вижу. Давайте я возьмусь. Бесплатно.
– Это что, искупление, что ли? – прищурилась она.
– Нет, – честно сказал он. – Искупить я не смогу. Тут не за чем искупать, тут не вернёшь. А вот помочь – могу. Разница же есть?
Валентина Ильинична посмотрела на него по-новому. Потом кивнула.
– Есть разница. Большая. Берись.
Он встал, потоптался у порога, потом всё-таки подошёл к Тимке и протянул руку, по-взрослому, как мужчине.
– Береги его. Он у нас старый, но ценный.
Тимка пожал. Рукопожатие вышло короткое, серьёзное, крепкое.
А Прохор, довольный тем, что все наконец договорились, улёгся поперёк Тимкиных колен и принялся умываться.
Бумаги, мыши и снег
Зима выдалась снежная. Игорь приезжал по субботам, привозил справки и печати, ругался с чиновниками по телефону на горке у колодца и возвращался в дом красный, как варёный рак, но довольный.
Опека потребовала проверить условия, и Валентина Ильинична три дня выскребала избу так, что стёкла в окнах звенели. Комиссия пришла, поскрипела половицами, потрогала печку, съела пирожок с картошкой и, посовещавшись, написала в акте слово «удовлетворительно».
Что-то подсказывало Валентине Ильиничне, что своё слово там сказал и рыжий кот, выплывший к проверяющим навстречу с таким видом, словно сам был председателем.
В середине декабря у Алины родилась дочка. Игорь прислал фотографию: розовое сморщенное личико в белом конверте. Подписал: «Соня». Валентина Ильинична показала снимок Тимке. Тимка долго разглядывал, потом сказал с взрослой рассудительностью:
– Маленькая. Но пальцы нормальные.
В школу Тимка ездил на автобусе. Вернулся после первой же четверти с двумя тройками, тремя пятёрками и подбитым глазом: подрался с мальчишкой, который назвал его «приблудой».
Валентина Ильинична приложила к синяку сырую картошку и спросила только одно: за что. Узнав, что за «приблуду», сказала: «Правильно». И подбросила в миску коту лишний кусок.
Ночь, когда Прохор заболел
В конце января Прохор перестал есть. Не капризничал, не отворачивался от миски, как бывало, а просто лёг под печку и лежал, подвернув лапы, и дышал часто, мелко, так, что у Валентины Ильиничны холодело внутри.
Тимка не отходил от него. Положил ему на подстилку грелку, поил из пипетки тёплой водой, гладил по рыжему боку и всё время шептал что-то на ухо, чего она не разобрала.
– Баб Валь, – сказал он ночью. – Он умрёт?
– Не знаю, Тима. Старый он. Но старый – не значит, что сегодня.
К утру коту стало хуже. Ближайший ветеринар сидел в райцентре, за сорок километров, дорогу замело, автобус ходил по средам. Валентина Ильинична поднялась на горку к колодцу и, не раздумывая, набрала Игоря. Не потому что надеялась. Потому что больше было некому.
Он ответил на третьем гудке.
– Через два часа буду, – сказал он, даже не дослушав. – Ничего не давайте. Собирайте его.
Приехал за полтора. Джип вылетел на деревенскую улицу, снося сугробы, и встал у крыльца с дымящимся мотором. Игорь вбежал в избу в расстёгнутой куртке, без шапки, с красным лицом. Опустился на колени возле подстилки. Руки у него так дрожали, что он не сразу смог подсунуть их под кота.
– Прохор, – говорил он, – ну ты чего. Ну ты чего, дурачок рыжий.
Тимка сел на заднее сиденье, держа переноску на коленях, и всю дорогу не проронил ни слова. Игорь вёл так, что Валентина Ильинична, вцепившись в ручку, трижды сказала про себя «Господи, помилуй». Но не одёрнула.
В клинике их приняли без очереди. Врач, усталая женщина в зелёном халате, осмотрела кота, взяла кровь, сделала укол и поставила капельницу. Они сидели в коридоре втроём на жёстких стульях: старуха, мальчик и мужчина в дорогих ботинках, который не знал, куда деть руки.
– Почки, – сказала врач через час. – Возраст. Но не критично. Откапаем, назначу диету. Поживёт ещё. Год, два, как повезёт. А вы, – она взглянула на Игоря, – вы хозяин? Распишитесь тут.
Игорь открыл рот.
Тимка посмотрел на него. Валентина Ильинична тоже посмотрела. За дверью было слышно, как капает капельница.
– Нет, – сказал Игорь. – Мы… мы все хозяева. Пишите на неё, – и кивнул на Валентину Ильиничну.
Расплатился он на кассе сам, никому не дав вмешаться. Сумма была такая, что Валентина Ильинична, увидев чек, тихо присела на стул. Игорь отмахнулся.
– Это не вам. Это ему. Я ему должен за пять лет, как минимум.
Когда ехали обратно, Прохор лежал на коленях у Тимки, закутанный в Игорев шарф, и спал. А Игорь, не отрывая глаз от дороги, сказал:
– Алина просила передать. Говорит: «Если жив, пусть живёт там, где ему лучше. А мы к нему будем приезжать».
– Приезжайте, – сказала Валентина Ильинична. – Двери не заперты.
В июне Игорь приехал не один
Из машины вышла Алина, загорелая и похудевшая, с коляской, в которой посапывала маленькая Соня. Остановилась у забора, неловко придерживая платок.
– Валентина Ильинична, – сказала она. – Можно, я на него посмотрю?
– Он на заборе, – ответила та. – Вон, на жерди сидит. Как сторож на границе двух государств.
Прохор действительно сидел на жерди между двумя дворами – лыковским и избой Валентины Ильиничны. Толстый, рыжий, умытый, щурился на солнце. Он давно нагулял бока: Тимка каждый вечер варил ему рыбу.
Алина подошла ближе. Постояла. Потом тихо спросила:
– Прохор… Прости меня.
Кот открыл глаза. Посмотрел. Потянулся всем телом, спрыгнул с жерди и вальяжной походкой направился к коляске. Игорь дёрнулся было, но Валентина Ильинична поймала его за рукав: не мешай.
Прохор подошёл к колесу, обнюхал коляску. Привстал на задние лапы, заглянул внутрь. Соня во сне пошевелила кулачком, и тот ткнулся коту прямо в усы. Кот чихнул. Подумал. И прилёг на траву возле колеса, как охранник у входа.
– Он у нас умный, – хрипло ответил Игорь. – Он всегда умнее нас был.
Валентина Ильинична стояла и смотрела.
«Он нам больше не нужен», – подумала она и покачала головой. – Тоже мне, хозяева. Придумают же такое.
Котофеня
Нет комментариев