Оксана Евгеньевна Ш.

Я однажды задумался над одной несправедливой вещью. Когда в семье есть человек, который пьёт, все почему-то следят именно за ним. Сколько выпил, где был, что натворил, как себя чувствует, не случилось ли чего-нибудь страшного. А тот, кто живёт рядом, будто остаётся за кадром. Вот женщина. Ей сорок пять. На вид обычная, ухоженная, работает, ходит в магазин, разговаривает с соседями. Никто даже не догадывается, что последние десять лет она практически не спит спокойно. Муж может прийти домой нормальным, а может не прийти вовсе. Может пообещать, что больше ни капли, а через три дня всё повторится. Она уже научилась определять его настроение по звуку открывающейся двери. Научилась прятать деньги, проверять телефон, придумывать детям объяснения. И знаете, что она говорит, когда её спрашивают, как дела? «Да ничего, всё нормально. Главное, чтобы он сегодня не пил». Вот так незаметно чужая бутылка становится центром жизни всей семьи. Есть вещи, которые со стороны почти не видны. Например, жен

О деменции часто говорят как о болезни, связанной с ухудшением памяти. Кажется, что человек просто начинает забывать имена, события, недавние разговоры, может несколько раз задать один и тот же вопрос. Но на самом деле всё гораздо страшнее и сложнее. Деменция постепенно меняет личность человека, лишает его самостоятельности, привычных навыков, способности ориентироваться в окружающем мире. И вместе с этим меняется жизнь тех, кто находится рядом. Я считаю, что об этой стороне болезни нужно говорить честно. Без попыток приукрасить действительность, без дежурных фраз о терпении и любви к близким. Потому что деменция — это испытание не только для самого больного, но и для всей семьи. Причём испытание, которое может длиться годами. На первых этапах изменения порой почти незаметны. Человек становится рассеянным, забывает недавние события, теряет вещи, испытывает трудности с привычными делами. Родственники часто списывают это на возраст, усталость или характер. Но постепенно нарушения становя

Я помню Андрея не по медицинской карте, а по его первой фразе: — Доктор, только не надо рассказывать мне про алкоголизм. Я не пью каждый день. Он произнёс это с такой уверенностью, будто заранее подготовился к спору. Передо мной сидел мужчина пятидесяти лет, аккуратно одетый, спокойный, с усталым взглядом. Он пришёл не потому, что испугался за своё здоровье. Жена настояла на консультации после очередного семейного скандала. Андрей действительно не употреблял алкоголь ежедневно. Мог несколько недель жить совершенно обычно: работать, заниматься домашними делами, встречаться с друзьями. Но стоило ему начать пить, как остановиться становилось трудно. Несколько дней выпадали из жизни, а потом наступал привычный период восстановления. — Раньше я за пару дней приходил в себя, — объяснил он. — Полежал, отоспался, и снова человек. Он говорил о прошлом так, словно организм был неисчерпаемым запасом прочности. Я спросил, замечал ли он, что после очередных периодов употребления восстановление стан

Я считаю, что социальная неловкость и намеренное игнорирование чужих границ могут выглядеть одинаково на первый взгляд, поэтому я бы не стала делать вывод о намерениях человека по одному поступку. Для меня главное различие заключается в том, насколько человек осознаёт реакцию собеседника, как он её интерпретирует и что делает после того, как становится понятно, что его поведение неприятно другому. Социальная неловкость предполагает, что человек может не замечать определённых сигналов, неправильно их понимать или не знать, как на них реагировать. Он может продолжать разговор на неудобную тему, не замечать, что собеседник потерял интерес, задавать неуместные вопросы или нарушать негласные правила общения. При этом сам человек не обязательно понимает, какое впечатление производит. Он может воспринимать ситуацию совершенно иначе и искренне не замечать дискомфорта окружающих. В таком случае я бы обращала внимание на то, как человек реагирует на обратную связь. Если ему прямо объяснить, ч

Я много лет работаю с людьми, страдающими алкогольной зависимостью. И за это время понял одну страшную вещь: человек может десять раз выйти из запоя без серьёзных осложнений и после этого искренне поверить, что опасности для него больше не существует. Но организм не даёт пожизненных гарантий. В тот вечер мне позвонила женщина по имени Ирина. Голос у неё был взволнованный, но она старалась говорить спокойно. — Доктор, приезжайте, пожалуйста. Муж опять плохо себя чувствует. Только он говорит, что всё нормально. А я уже не знаю, кому верить. Я попросил рассказать подробнее. Мужа звали Сергей, ему было 49 лет. За последние восемь лет у него сформировалась привычка уходить в продолжительные алкогольные запои. После каждого такого эпизода он несколько дней приходил в себя, отсыпался, пил воду и возвращался к работе. Ирина сказала фразу, которую я слышал от родственников десятки раз: — Он всегда сам выходил. Никогда никакой белой горячки не было. Мы уже знаем, как это бывает. Но именно эта у

Есть одна вещь, которую я считаю особенно опасной в отношениях с человеком, привыкшим ставить себя выше остальных: он может незаметно приучить вас измерять собственную жизнь его реакциями. Одобрил — день удался. Раздражён — значит, вы что-то сделали не так. Отдалился — нужно срочно выяснить причину. Снова проявил нежность — можно выдохнуть, кажется, всё возвращается на свои места. В какой-то момент вы уже не живёте в отношениях. Вы обслуживаете их нестабильность. И самое неприятное здесь даже не чужая жестокость. Самое неприятное — как быстро человек, который ещё недавно доверял себе, начинает искать разрешение на собственные чувства у того, кто регулярно эти чувства обесценивает. Я не верю в универсальные портреты «нарциссов», где каждый человек заранее разложен по полочкам, а любое его действие объяснено одной травмой. Живые люди сложнее интернет-схем. Нарциссические черты не дают нам права ставить диагноз на расстоянии, а тяжёлое детство само по себе не делает человека мучителем. Н

Я долго не рассказывала об этом даже самым близким. Стыдно было признаться, что днём я держусь, строю планы, радуюсь обычным вещам, а ночью словно возвращаюсь в прежнюю жизнь. Мне снилось, что я покупаю вино. Причём не прячу его, не оправдываюсь, не испытываю угрызений совести. Просто иду домой, открываю бутылку и наливаю в бокал. Иногда во сне я даже чувствовала облегчение: наконец-то можно расслабиться. А потом просыпалась. В комнате темно, на часах без четверти пять. Несколько секунд я лежу неподвижно и пытаюсь понять, что произошло. Потом вспоминаю: я не пила. Это был сон. Но настроение уже испорчено. Кажется, будто меня обманули, будто я сама себе не могу доверять. Самое неприятное началось на третьей неделе трезвости. Я рассчитывала, что к этому времени организм успокоится, сон наладится, а мысли об алкоголе перестанут возвращаться. Вместо этого я стала спать урывками, просыпаться по несколько раз за ночь и бояться закрывать глаза. Когда я только решила отказаться от спиртного,

Некоторые люди произносят слово «прости» почти не задумываясь, потому что для них оно стало привычным способом сгладить конфликт, избежать недовольства или быстрее закончить неприятный разговор. Другие относятся к извинениям гораздо серьёзнее и не готовы использовать их просто ради того, чтобы вернуть окружающим спокойствие. Для них важно не само слово, а то, что за ним стоит: понимание произошедшего, личная оценка собственных действий и готовность признать свою ответственность. Я отношусь скорее ко второй категории, поэтому извинения никогда не были для меня автоматической реакцией на чужое недовольство. Моё отношение к этому сформировалось ещё в детстве, когда взрослые могли требовать от меня извинений независимо от того, понимала ли я причину претензий. В таких ситуациях от меня ждали не размышлений и не попытки разобраться в конфликте, а конкретных слов, которые должны были подтвердить, что я усвоила урок. Однако внешнее подчинение не означало внутреннего согласия. Я могла выполн

Автор: врач-нарколог За годы работы я не раз сталкивался с ситуацией, когда родственники вызывают врача с одной просьбой: поставить капельницу, снять последствия запоя и помочь человеку как можно быстрее вернуться к обычной жизни. Обычно всё звучит примерно одинаково: «Доктор, ему нужно прокапаться. Завтра на работу». «Сделайте что-нибудь, чтобы перестала трястись рука». «В больницу он не поедет, дома всё сделайте». Я понимаю родственников. Они устали, переживают, хотят помочь близкому и надеются решить проблему за один вечер. Но есть обстоятельства, при которых я принципиально не ставлю капельницу на дому. И дело вовсе не в нежелании помочь. Иногда именно отказ от домашней процедуры становится самым правильным медицинским решением. Расскажу об одном показательном случае. Поздно вечером в воскресенье мне позвонила женщина по имени Марина. Она попросила приехать к мужу, Андрею, которому было 42 года. По её словам, муж несколько дней употреблял алкоголь, практически не спал, плохо ел. П

Есть особый вид несправедливости, о котором особенно трудно говорить людям, пережившим длительное психологическое насилие. Это ситуация, когда ты выходишь из отношений человеком, которому требуется время, чтобы заново научиться доверять себе, а тот, кто причинял тебе боль, продолжает жить так, словно ничего не произошло. Он строит новые отношения, поддерживает репутацию порядочного человека, улыбается знакомым, рассуждает о морали, справедливости и человеческом достоинстве. Ты пытаешься восстановить свою жизнь, а он может даже не признавать, что в этой жизни вообще что-то разрушил. И самое болезненное — далеко не всегда существует юридический механизм, который способен точно установить, что происходило между вами за закрытыми дверями, и привлечь виновного к ответственности. Именно здесь возникает вопрос: если человек систематически унижает, запугивает, контролирует, манипулирует, разрушает чужую самооценку и годами превращает близкие отношения в пространство страха, почему закон не в