Только мама будет ждать.

Ирина Ас

Валентина Петровна Рощина всю жизнь считала себя женщиной, которая умеет держать себя в руках. Много лет она проработала в детском саду воспитательницей младшей группы, и за эти годы научилась не повышать голос без нужды и всегда находить нужное слово. Её уважали, считали, что она кремень.

Но когда её сын Андрей собрался служить, она поняла, что никакой она не кремень. У неё внутри одно сплошное дрожащее месиво, и она ничего, решительно ничего не может с этим сделать.

Стол в зале накрыли на шесть человек. Квартира была двухкомнатная, с обоями в цветочек, которые она клеила ещё при муже, и с сервантом, где за стеклом стоял хрусталь, который она доставала только по большим праздникам. Сегодня был большой праздник. Или большая беда. Она сама не понимала.

Андрей сидел во главе стола — двадцатилетний, широкоплечий, с ямочками на щеках, которые он унаследовал от отца. Волосы у него были тёмные, густые, и он то и дело проводил по ним рукой. Он хохотал так, что дрожали стёкла в серванте. Валентина ловила себя на том, что смотрит на сына и не может наглядеться.

Пришли его друзья — Витька Круглов, Славик Бобылёв и Костя Мелёхин, все трое с ним с первого класса, все трое с короткими стрижками и громкими голосами. Они принесли бутылку коньяка и Витька торжественно поставил ее на стол.

— Сегодня надо, Валентина Петровна, — сказал он.

Пришла и Кристина — его девушка. Тоненькая, светловолосая, с длинными волосами, которые она то и дело заправляла за ухо. Она пришла в платье, накрашенная, и держалась рядом с Андреем так, будто они были одно целое. Валентина смотрела на неё и думала: хорошая девочка, серьёзная. Из хорошей семьи. Может, и правда сладится.

— Да год пролетит, и не заметишь! — говорил Витька, разливая коньяк. — Раз-два, и дома. Вот увидите, Валентина Петровна, вернётся — не узнаете. Возмужает!

— Точно, — подхватил Славик, жуя бутерброд. — Вы не переживайте. Мы вон отслужили и не заметили.

Андрей смеялся, откинувшись на спинку стула, и ямочки на его щеках становились глубже. Кристина гладила его руку и иногда смотрела на него так, что Валентине становилось неловко, будто она подглядывает.

— Валентина Петровна, — сказала Кристина тихо, когда за столом стало шумно от споров о том, где лучше служить — на севере или на юге. — Я его дождусь. И потом... — она запнулась и покраснела, но всё-таки договорила: — Мы потом поженимся. Если вы не против.

Валентина Петровна посмотрела на неё, на это тонкое лицо, на честные глаза, и сказала:

— Я не против, Кристиночка. Я совсем не против.

Она подумала: ну вот, всё правильно. Вот она, жизнь, идёт своим чередом. Сын вырастет, женится, будут внуки. Она будет нянчить их так же, как нянчила когда-то его самого. Всё будет хорошо.

Проводы затянулись до полуночи. Ушли друзья, ушла Кристина. Андрей проводил её и вернулся с красными от ветра щеками. Валентина мыла посуду на кухне, и руки у неё дрожали.

— Мам, — сказал он, входя. — Ты чего?

— Ничего, сынок. Посуду вот мою.

Он подошёл, встал рядом, взял полотенце и стал вытирать тарелки. Они молчали. За окном шёл дождь и капли стучали по жестяному отливу.

— Ты мне звони, — сказала она наконец. — Понял? Каждую день звони. Хоть слово.

— Буду, мам.

— И... — она хотела сказать что-то ещё, важное, но не нашла слов. — И возвращайся.

Он обнял её крепко, и она уткнулась лицом в его плечо, пахнущее стиральным порошком.

Утром они стояли возле воен.комата. Он казался чужим — взрослым, серьёзным, не её.

— Мам, ну ты чего, — сказал он, потому что она опять начала плакать. — Я же не на десять лет.

— Знаю, — сказала она. — Знаю, сынок.

Она обняла его так крепко, что он засмеялся и сказал:

— Ну всё, мам, отпусти.

И ушёл в автобус.


Полгода прошло, как один день и как целая жизнь.

Валентина все время думала об Андрее. О том, как он там, что ест, не холодно ли ему, не обижает ли кто. Он звонил редко, раз в неделю.

— Всё хорошо, мам, — говорил он. — Не переживай. Служу потихоньку.

— А Кристина? — спрашивала она. — Ты ей звонил?

— Да, — отвечал он коротко. — Ладно, мам. Позвоню на следующей неделе.

И клал трубку.

А потом случился тот вечер.

Валя вышла из ворот детского сада в половине седьмого. Было ещё светло, пахло весной. Валентина шла домой, размышляя, что надо бы купить творога.

И тут она увидела Кристину.

Девушка шла по другой стороне улицы, под руку с высоким парнем в куртке, и смеялась. Так же, как тогда, на проводах. Так же, как когда она говорила про свадьбу.

Валентина остановилась. Остолбенела. Потом, не помня себя, она перешла дорогу прямо перед машиной, и водитель ей что-то крикнул, но она не слышала.

— Кристина! — крикнула она. — Кристина!

Девушка обернулась. Но не испугалась, и не смутилась. Только чуть побледнела и крепче сжала локоть своего спутника. Парень в джинсовой куртке, с наушниками на шее, смотрел на Валентину с недоумением.

— Ты что делаешь? — Валентина кричала, и прохожие оборачивались. — Зачем ты так? Он ведь тебе верит! Он там, а ты...

— Валентина Петровна, — сказала Кристина спокойно. — Я написала ему. Ещё месяц назад. Всё написала.

— Как это, написала?

— Сообщением, — сказала девушка. — Что встретила другого. Что прошу прощения и так будет честнее.

— Честнее? — Валентина схватилась за сердце. — Ты понимаешь, что ты наделала? Он же... он же там! Он же...

— Я всё понимаю, — сказала Кристина, и голос у неё дрогнул — впервые за весь разговор. — Я не хотела ему врать и не могла ждать... я не могу. Простите.

Она отвернулась и пошла дальше, увлекая за собой парня. Тот что-то спросил у неё, она покачала головой, и они скрылись за углом.

Валентина стояла посреди тротуара. Мимо шли люди, кто-то толкнул её плечом, кто-то сказал «женщина, вам плохо?». Она не слышала.

Потом побежала домой. Не помнила, как добежала, как не попадала ключом в замочную скважину, как влетела в квартиру и схватила телефон.

Абонент недоступен. Абонент недоступен. Абонент недоступен.

Она звонила весь вечер. Сидела в прихожей, в пальто, и нажимала вызов, и снова нажимала, и слушала эти короткие равнодушные гудки. Она звонила весь следующий день.

Через день пришло сообщение: «Абонент появился в сети».

Она нажала вызов так быстро, что чуть не сломала ноготь.

— Мама, — сказал Андрей. — Прости, что не звонил. Я не хотел тебе говорить.

— Андрюша...

— Я получил сообщение от Кристины, — сказал он, и она услышала, как он сглатывает. — И подписал контракт, мам. Не ругайся.

Она прислонилась затылком к холодной стене.

— Зачем? — прошептала она. — Зачем, сынок?

— Я так решил, — сказал он. — Хочу забыть ее... — он замолчал. — Мам, я буду звонить. Не звони мне сама, тут нельзя. Я сам. Раз в неделю, может, чаще. Я тебя люблю.

И отключился.

С этого дня у Валентины Петровны не было покоя.

Она жила от звонка до звонка, как живут от дождя до дождя в засуху. Телефон был недоступен почти всегда, и она носила его в кармане халата, в кармане пальто, клала на подушку рядом с собой. Он стал частью её тела.

Иногда Андрей звонил раз в неделю. Иногда по два раза, и тогда она улыбалась целый день и покупала себе пирожное в кондитерской. Иногда пропадал на две недели, и она не спала, не ела, ходила по квартире, как тень, и разговаривала с его фотографией на полке.

— Ну где ты, сынок? — шептала она. — Ну позвони. Ну хоть строчку, хоть словечко.

Она не знала, как жить, как дышать. Ловила себя на том, что в саду забывает про детей и они начинают баловаться. Она перестала готовить — ела что попало, часто просто хлеб с маслом. Она похудела так, что юбки стали велики.

А потом позвонили с незнакомого номера.

Строгий голос спросил её имя, отчество, уточнил дату рождения сына, а потом сказал:

— Валентина Петровна, ваш сын пропал без вести.

Она не помнила, как положила трубку. Помнила только, что стояла посреди комнаты, оглушенная.

Пропал без вести. Без вести!!!

В ту ночь она не спала. Сидела и смотрела в стену. На стене висели фотографии: Андрей в детском саду — смешной, в шортиках; Андрей в первом классе — с огромным букетом; Андрей на выпускном — в костюме, с галстуком; Андрей с Кристиной — счастливые. Она смотрела на них и не могла заплакать. Слёзы просто не шли.

С этого дня она жила как в аду.


Валя никогда не была верующей. В советское время её не крестили, и она не знала ни молитв, ни обрядов. Но в ту неделю она пошла в церковь.

Она стояла у икон — не зная, куда смотреть, не зная, что говорить, — и говорила одно:

— Пожалуйста. Пожалуйста, если ты есть. Верни его.

Молодой батюшка подошёл к ней и спросил, что случилось. Она рассказала, глотая слёзы. Он выслушал и сказал:

— Молись, как умеешь. Своими словами. Бог услышит.

И она молилась. Каждый день, утром и вечером, стоя перед иконой, которую купила в церковной лавке. Она не знала, правильно ли это, но делала так.

Она звонила туда, где он служил. Звонила каждый день, пока ей не сказали твёрдо, что с ней никто разговаривать не будет. Что ждите, вам сообщат и нечего названивать.

Она рвалась поехать, купить билет, найти, достучаться. Но ей отвечали, что это невозможно.

Она ждала.

Через несколько месяцев снова позвонили. Тот же строгий голос, но теперь в нём была осторожность, будто человек на том конце подбирал слова.

— Валентина Петровна, ваш сын официально признан пог.ибшим. Вы можете обратиться за выплатами. Примите соболезнования.

И тогда у неё началась истерика.

Она упала на пол в коридоре и каталась по линолеуму, билась головой о дверной косяк, рвала на себе волосы. Она кричала так, что соседка Лида прибежала, и не смогла её поднять. Она держала её за плечи, гладила по голове, а Валентина всё кричала и кричала:

— Не верю! Не верю! Он живой! Он мне звонил! Он обещал приехать!

— Валечка, Валечка, — причитала Лида. — Ну что ты, ну успокойся, ну нельзя же так...

— Это ошибка! — кричала Валентина Петровна. — Этого не может быть!

Она не помнила, как Лида уложила её в постель, как дала ей валерьянки, как сидела рядом всю ночь. Она помнила только, что утром проснулась — и первая мысль была: «Андрей». И вторая: «Его больше нет».

За выплатами она не пошла. Ей казалось, что это проклятые деньги, что если она их получит, если подпишет бумаги, то он точно никогда не вернётся. Она не могла предать его даже этим признанием.

Лида уговаривала её:

— Валя, ну ты подумай. Это же деньги. Тебе жить на что-то надо.

— Не пойду, — говорила Валентина. — Не пойду, и всё.


Прошло ещё несколько недель. Она жила, как автомат: ходила на работу, возвращалась, сидела у окна. Она перестала готовить, перестала убирать. Только ждала.

И однажды снова зазвонил телефон.

— Валентина Петровна? — Голос был женский. — Мы хотели уточнить... В госпитале в Москве находится молодой человек, внешне похожий на вашего сына. Он потерял память. Мы не уверены, но... вы могли бы приехать?

Она не помнила, как бежала на вокзал. Не помнила, как покупала билет — кассирша что-то спрашивала, а она только кивала. Не звонила на работу — просто не пришла, и всё. Она летела в Москву, и в поезде не могла ни спать, ни есть, только смотрела в окно и шептала:

— Это он. Это он. Господи, пусть это будет он.

Поезд шёл восемь часов. Она сидела на боковой полке и смотрела, как за окном меняются пейзажи: поля, перелески, серое небо, снова поля. Она думала о том, как он выглядит сейчас, что скажет ему, что скажет она. Она репетировала слова, и тут же их забывала.

В госпитале её проводили по длинному коридору — мимо палат, мимо каталок, мимо людей в белых халатах. Она шла, не чувствуя ног. Дверь в палату была приоткрыта.

Она вошла.

На кровати лежал парень. Весь в бинтах — голова, руки, грудь. Одна нога была ампутирована выше колена, и одеяло лежало там, где должна была быть нога. Лицо было бледное, осунувшееся, но...

Лицо было похоже. Правда похоже. Те же широкие скулы, тот же нос. Сердце у неё подскочило к горлу.

Она подошла ближе. Он открыл глаза.

И она замерла.

Глаза были чужие. Не её сына. Серо-зелёные глаза с недоумением смотрели на незнакомую женщину, которая стояла посреди палаты и не двигалась.

Она узнала бы глаза своего сына из миллиарда. Это были не его глаза.

Разочарование было таким острым, что она покачнулась. Как пьяная, вышла из палаты, придерживаясь за стену. Села на скамейку в коридоре, уронила сумку на пол.

Не он. Не он.

Она уже собиралась уходить — домой, обратно, куда угодно, — но остановилась у поста медсестры.

— Простите, — сказала она. — Тот парень... в шестой палате. Вы сказали, похож...

Медсестра посмотрела на неё с сочувствием.

— Да, это ошибка, извините нас. Мы уже всё выяснили. Его зовут Сергей, Сергей Ковалёв. Из-под Вологды. Он сам не помнит, но документы нашлись. Мы очень извиняемся, что вас потревожили. Жаль, что не успели сообщить раньше.

— А... — Валентина Петровна запнулась. — К нему кто-нибудь приезжает?

Медсестра вздохнула.

— Никто. Он сирота. В детдоме вырос. Некому приехать и забрать его, когда выпишут.

И тут Валентина Петровна остановилась.

Она стояла посреди больничного коридора, и думала о своём сыне пропав.шем без вести, признанном поги.бшим, но живом в её сердце. Она подумала о мальчике в палате, у которого никого нет. Который лежит весь в бинтах и смотрит в потолок.

И она повернулась и пошла обратно.


В палату она вошла тихо. Парень повернул голову.

— Вы... — прошептал он. — Вы вернулись?

Она подошла к кровати, села на стул рядом, взяла его забинтованную руку.

— Кто вы? — спросил он.

— Я мама, — сказала Валентина. — Я твоя мама.

Парень смотрел на неё, и в чужих серо-зелёных глазах стояли слёзы.

— Правда? — прошептал он.

— Правда, — сказала она. — Теперь правда.


Она ухаживала за ним, пока его не выписали. Кормила с ложки, пока он не смог сам, читала ему вслух, поправляла подушку. Врачи удивлялись: родственников не было, а тут чужая женщина сидит днями напролёт.

— Вы ему кто? — спрашивал молодой врач.

— Мама, — говорила Валентина Петровна.

Врач смотрел в бумаги, хмурился.

А она не считала его чужим. Они были нужны друг другу.

Когда его выписали, она забрала его к себе — в маленький город, в двухкомнатную квартиру.

В поезде он долго молчал, смотрел в окно, потом сказал:

— Ты ведь не моя мама. Я уже знаю. Мне медсёстры сказали.

Валентина отвернулась к окну.

— Неважно, сынок, — сказала она тихо. — Теперь мама. Да, теперь я твоя мама. Ты будешь жить со мной. Я помогу тебе.

Она прятала слёзы, и он это видел. Взял её за руку.


Дома она постелила ему в комнате Андрея. Не стала ничего переставлять — пусть будет как было, пусть фотографии на полке остаются, пусть висят его плакаты. Сергей не спрашивал, чья это комната. Он уже понял.

Первые недели были трудными. Он не умел жить без ноги — ни вставать с кровати, ни передвигаться по квартире. Она принесла ему костыли, учила его перебираться на стул, мыться, как готовить себе.

Она ходила по инстанциям. Собирала справки, писала заявления, стояла в очередях. Ей говорили «ждите», «не положено», «нет квоты», и она кивала, уходила и приходила снова.

Однажды в кабинете какого-то начальника она расплакалась и сказала:

— У меня сын без ноги. Ему двадцать два года. Ему протез нужен, чтобы жить. Я вам не за подачкой пришла.

Начальник — грузный мужчина в тесном пиджаке — посмотрел на неё и вздохнул.

— Ладно.

Через месяц протез выделили.

Сергей учился ходить заново. Падал, вставал, снова падал. Она стояла рядом и говорила:

— Давай, сынок. Ещё раз. Ещё один шаг.

А потом он устроился на работу. В банк требовался оператор, принимать заявки. Работа сидячая. Начальник отдела посмотрела на него, на протез, на Валентину Петровну, которая стояла рядом с ним, как наседка, и сказала:

— Пусть выходит с понедельника.

И он вышел.


Так прошло полгода.


Однажды вечером, был обычный вторник, они ужинали на кухне, Сергей что-то рассказывал про систему кредитования, позвонил телефон.

Незнакомый номер.

Валентина Петровна посмотрела на экран. Сердце у неё упало куда-то вниз. Она волновалась так, как не волновалась никогда в жизни. Она уже чувствовала...

— Алло, — сказала она.

— Мама, — сказал голос. — Мама, это я!

Она узнала его сразу. Сразу!!!

— Андрюша...

— Мама, я не мог тебе раньше позвонить, прости, — говорил он быстро, задыхаясь. — Нас освободили, мама! Я скоро приеду домой! Мама, ты слышишь? Я еду домой!

Телефон выпал у неё из рук.

Она упала на пол прямо там, на кухне, и заплакала от счастья, которое было таким огромным, что не помещалось в груди, рвало её на части. Она лежала на линолеуме, и по щекам текли слёзы, и она смеялась, и плакала, и не могла остановиться.

Сергей подбежал к ней, опустился рядом неуклюже, на протезе.

— Что случилось? Кто звонил?

Она схватила его за руки, посмотрела в его ставшие родными серо-зелёные глаза.

— Сынок, — сказала она. — Это твой брат. Он живой. Он едет домой.

Сергей замер.

— Брат?

— Да, брат, — кивнула она и снова заплакала. — У тебя теперь есть брат. А у меня... — она всхлипнула, — у меня теперь два сына. Целых два.


Андрей приехал через неделю.

Он стоял на пороге — худой, осунувшийся, с ранней сединой на висках, которой не было раньше, — и смотрел на неё так, будто не верил, что видит.

— Мама...

Она обняла его и не отпускала, кажется, целую вечность.

А потом из комнаты вышел Сергей на протезе. Остановился в дверях.

Они посмотрели друг на друга.

— Это Серёжа, — сказала Валентина, вытирая слёзы. — Он теперь живёт с нами. Он твой брат.

Андрей смотрел на Сергея, на его протез, на то, как он стоит, чуть покачиваясь. Потом шагнул вперёд и протянул руку.

— Здравствуй, брат, — сказал он.

Сергей пожал его руку крепко, по-мужски.

— Здравствуй.

И Валентина смотрела на них и думала о том, что жизнь иногда забирает, чтобы потом отдать вдвойне.

Она когда-то была неверующей. Но в тот вечер она шёпотом сказала «спасибо». Сказала в небо.

Теперь у неё было два сына.

Значит, так было нужно.