Скажи сыну правду.

Ирина Ас

Ирина лежала на полу в ванной комнате, потому что кафель был холодным, а холод хоть немного отвлекал от тошноты, которая подступала волнами — от запаха зубной пасты, от запаха мыла, от собственного дыхания.
Восемь недель. Восемь недель беременности, и она уже потеряла четыре килограмма, и вид у неё был такой, будто она вышла из концлагеря, а не ждала ребёнка.
Она смотрела в потолок и думала о том, что где-то там, в глубине её тела, растёт крошечное существо размером с фасолину, и это существо уже сейчас высасывает из неё жизнь, как вампир из дешёвого ужастика.

Дверь в ванную приоткрылась, и в щели показалось лицо мужа. Андрей стоял в коридоре, держал в руках чашку с чаем и смотрел на неё с таким выражением, будто она была тяжелобольной, что, в общем-то, было недалеко от истины.

— Ир, может, тебе к врачу всё-таки? — спросил он осторожно. — Ну сколько можно лежать на полу? Ты же не ешь ничего.

— Я не могу встать, — сказала она честно, потому что действительно не могла — голова кружилась так, что при попытке подняться мир наклонялся куда-то вбок, и её тут же начинало тошнить ещё сильнее. — Андрюш, я не могу. Понимаешь? Не могу.

Он присел на корточки рядом, поставил чашку на стиральную машину и протянул ей руку. Она взялась за его ладонь, попыталась подняться и тут же опустилась обратно на кафель, потому что желудок сделал такой кульбит, что она едва успела повернуться к унитазу.

— Вот, — сказала она, когда её отпустило, и вытерла рот тыльной стороной ладони. — Вот об этом я и говорила. Десять лет назад я была моложе. Тогда я как-то это пережила. Но сейчас мне тридцать девять, Андрей, и я не хочу провести следующие семь месяцев в таком состоянии.

Он молчал, и это молчание было хуже любых слов, потому что она знала, о чём он думает. Она знала его много лет, и знала, что он сейчас прокручивает в голове аргументы, которые уже подготовил заранее, пока она лежала тут на полу и страдала.

— Ты же сама согласилась, — наконец сказал он. — Мы же вместе решили. Ты сказала, что готова.

— Я сказала, что попробую, — поправила она. — И еще сказала, что если будет так же, как в первый раз, я прерву беременность. Ты согласился. Помнишь?

— Помню, — сказал он, и по его лицу она поняла, что он действительно помнит, но помнит как-то выборочно, вычеркнув из памяти именно ту часть, где он соглашался.

Она закрыла глаза. В голове шумело, и она подумала о том, что если бы она знала, что так будет, она бы никогда, ни за что на свете не согласилась на вторую беременность.

Первый раз был кошмаром, но тогда ей было двадцать девять, и она была наивной. Думала, что все через это проходят, что это нормально — лежать на сохранении и когда тебя рвет от любого запаха. Потом она почти умерла на родах, потому что ребёнок весил почти пять килограммов, и её резали, потому что он не мог выйти сам.

Пять килограммов. Она до сих пор помнила, как врач сказал: «Ну, мамочка, у вас богатырь», а она, полуживая, с капельницей, подумала, что лучше бы богатырь был чуть поменьше. Шов болел потом ещё месяц, и она не могла сидеть, и кормить было больно. Вообще всё было больно, и она поклялась, что больше никогда, ни за что на свете не будет рожать.

Ира держала эту клятву. Несколько лет она слышала от родственников: «Ну, когда за вторым?» и отвечала: «Никогда, ни за что на свете».

Сын Дима рос общительным, у него были друзья, секции, и он никогда не жаловался на одиночество.

А потом время как-то сгладило воспоминания, и Ира начала думать: может быть, тогда всё было так тяжело, потому что она была молодой, а сейчас она умная и опытная, и всё будет по-другому.

По-другому не было. Было хуже.

— Ты понимаешь, что ты сейчас говоришь? — спросил Андрей, и в его голосе появилась нотка обиженного человека, который считает, что его обманули. — Ты понимаешь, что это ребёнок? Наш ребёнок? Ты же сама говорила, что хочешь девочку.

— Я говорила, что если получится, то хорошо, — сказала она, и голос у неё сорвался, потому что её снова замутило, и она отвернулась к унитазу. — Андрей, я не могу. Я физически не могу. Я теряю вес, у меня давление девяносто на пятьдесят, я не встаю с пола. Ты хочешь, чтобы я так лежала до сентября?

— Ну, в первый раз же как-то вылежала, — сказал он.

— В первый раз я лежала на сохранении, — сказала она медленно, вытирая рот. — Шесть месяцев на сохранении, Андрей. Шесть месяцев в больнице, под капельницами, с угрозой выкидыша. Ты помнишь это? Ты помнишь, как я лежала в палате, а ты приходил ко мне после работы? Ты помнишь, как я плакала, потому что не могла даже до туалета дойти сама? Ты хочешь, чтобы это повторилось?

Он молчал, и она поняла, что он не помнит. Или помнит, но как-то отстранённо, как помнят чужую историю, которую рассказывали при них. Для него это было давно и не так уж страшно, потому что не ему было страшно.

— Я не могу так, — сказала она. — Я решила. Пойду на аборт.

Слово повисло в воздухе. Андрей посмотрел на неё так, будто она сказала, что собирается убить Диму, а не прервать беременность на сроке восемь недель.

— Ты серьёзно? — спросил он.

— Абсолютно.

— Ир, ну подожди, — он заговорил быстро, торопливо, как человек, который пытается потушить пожар голыми руками. — Ну давай хотя бы до двенадцати недель подождём. Может, это пройдёт. Может, это только первый триместр так. Ты же сама говорила, что токсикоз обычно проходит к двенадцати неделям.

— У меня в первый раз не прошёл, — напомнила она. — В первый раз он был всю беременность. Всю, Андрей. Девять месяцев. Меня рвало до самых родов. Я не хочу повторять это.

— Ну а вдруг сейчас по-другому?

— А вдруг нет? — она посмотрела на него снизу вверх, и в её глазах были слёзы, которые она изо всех сил старалась не пролить. — Что тогда? Что, если я пролежу ещё четыре недели, а потом окажется, что всё так же, и мне всё равно придётся идти на аборт, только уже на сроке двенадцать недель? Ты знаешь, что это уже не таблетки? Это уже полноценная операция.

Он отвёл взгляд. Она видела, как он сжимает челюсти, как напрягаются желваки на его скулах, и поняла, что он злится. Злость его была направлена на неё.

— А Дима? — спросил он вдруг. — Ты о нём подумала? Ты подумала, что он хочет брата или сестру?

— Диме десять лет, — сказала она. — Он хочет собаку, а не брата. И вообще, не надо его сюда впутывать.

— А что, по-твоему, я должен ему сказать? — Андрей повысил голос, и она вздрогнула, потому что он редко повышал голос. — Что мама не захотела? Что мама испугалась?

— Не смей, — сказала она тихо, но с такой яростью, что он осёкся. — Даже не думай втягивать в это Диму. Это наши с тобой взрослые дела, и ребёнок тут ни при чём.

— Да и я как-будто не при чём, — сказал Андрей. — Потому что ты решила всё сама.

— Я решила то, о чём мы договаривались, — сказала она.

Слёзы всё-таки потекли по щекам, потому что она была измотана, и её тошнило, и голова кружилась. А муж смотрел на неё так, будто она была предательницей.

— Мы договаривались, Андрей. Ты сам сказал, что согласен. Ты сказал: если будет плохо, сделаешь аборт. Мне было плохо с самого начала, и ты это видел. Ты видел, как я лежу тут две недели. Ты видел, как я не могу есть, как теряю вес. И ты молчал, пока я не сказала, что иду на аборт.

Он и сейчас молчал. Стоял в дверях ванной, и на его лице было написано столько всего сразу, что она не могла разобрать: обида, злость, растерянность, страх. И где-то глубоко, под всем этим, было что-то ещё, что она не хотела видеть, потому что это было слишком больно — понимание, что он действительно её не слышит.

— Я пойду, — сказал он наконец. — Мне надо подумать.

Муж ушёл, и она слышала, как хлопнула входная дверь. Ира лежала на полу и смотрела в потолок, и думала о том, что где-то там, в глубине квартиры, сидит Дима, который, наверное, слышал если не слова, то голоса, и который, наверное, уже понял, что что-то не так.

Через десять минут он пришёл в ванную и осторожно присел рядом с ней на корточки.

— Мам, — сказал он. — Ты чего на полу?

— Мне так легче, — сказала она, и попыталась улыбнуться, но улыбка вышла жалкой. — Тошнит.

— Папа сказал, что у меня будет брат или сестра, — сказал Дима. — Он сказал, что ты не хочешь, но что ты передумаешь. Это правда?

Она закрыла глаза. Вот оно. Вот что значило «мне надо подумать»! Андрей ушёл не думать, а рассказать сыну, что мама не хочет ребёнка. Что мама плохая.

— Дима, — сказала она, и голос у неё дрогнул. — Иди сюда, сядь рядом. — Он сел на кафель рядом с ней, и она взяла его за руку. — Ты знаешь, что я тебя очень люблю? — Он кивнул. — И я всегда хотела, чтобы у тебя всё было хорошо. Но иногда взрослые дела бывают сложными. Понимаешь? Иногда мы что-то начинаем, а потом понимаем, что не можем это сделать. И это не значит, что мы плохие. Это значит, что мы честные.

— Папа сказал, что ты хочешь убить ребёнка, — сказал Дима тихо, и она почувствовала, как её сердце остановилось. — Это правда?

— Нет, — сказала она, и голос у неё был твёрдым, потому что это было важно, чтобы он понял. — Это неправда. Я не хочу никого убивать. Но я очень, очень больна, Дима. Понимаешь? Я не могу встать, я не могу есть, я теряю вес. И если я буду продолжать, мне будет очень плохо. А мне надо быть здоровой, потому что у меня есть ты. Понимаешь?

Он кивнул, но она видела, что он не совсем понимает. Он был ребёнком, и для него всё было просто: мама не хочет ребёнка, значит, мама плохая. И то, что папа сказал это вслух, было худшим предательством, которое она могла себе представить.

— А папа сказал, что ты не хочешь, а он хочет, — добавил Дима. — Он сказал, что он будет заботиться о ребёнке. Он сказал, что ты можешь просто родить, а он будет с ним сидеть.

Она закрыла глаза. Ну конечно. Конечно, Андрей сказал именно это. Потому что для него всё просто: она рожает, он помогает. Он не понимает, что рожать — это не просто «вытужить» ребёнка, это ещё и девять месяцев ада, и роды, которые могут закончиться так же, как в первый раз, и шов, и восстановление, и гормональные качели, и кормление, которое в первый раз было пыткой.

— Дима, — сказала она, — ты не должен об этом думать. Это взрослые дела. Ты просто знай, что я тебя люблю, и что я никогда не сделаю ничего, чтобы тебе было плохо. Хорошо?

Он кивнул, и она обняла его. Они сидели так на полу в ванной, и она чувствовала, как маленькие руки сына обнимают её за шею, и думала о том, что если Андрей ещё раз сделает что-то подобное, она не знает, что она с ним сделает.

Андрей вернулся через два часа. Она уже перебралась на диван в гостиной. Дима принёс ей подушку и плед, и она лежала, укрытая, с грелкой на животе, и смотрела в телевизор.

Он вошёл в квартиру тихо, но она всё равно услышала, как он разувается в прихожей, как вешает куртку, идёт в гостиную. Он остановился в дверях и посмотрел на жену.

— Дима сказал, что ты с ним говорил, — сказала Ира, не вставая. — Ты рассказал ему, что я хочу уб.ить ребенка.

Андрей вздохнул и прошёл в комнату, сел в кресло напротив.

— Я не говорил «убить», — сказал он. — Я сказал, что ты не хочешь ребёнка. Это разные вещи.

— Для десятилетнего ребёнка это одно и то же, — сказала она. — Ты понимаешь, что ты сделал? Ты использовал нашего сына, чтобы надавить на меня. Ты рассказал ему то, что он не должен знать, чтобы он пришёл ко мне и спросил, правда ли, что мама хочет уб.ить ребёнка. Ты понимаешь, насколько это подло?

— Я не использовал, — сказал он, но голос у него был неуверенный. — Я просто объяснил ему ситуацию.

— Ты объяснил ему ситуацию, в которой я плохая, а ты хороший, — сказала она. — Мама не хочет, а папа хочет. Ты выставил меня чудовищем перед собственным сыном.

— А что я должен был сказать? — спросил он, и в его голосе появилась та самая злость, которую она уже слышала. — Что мама не хочет? Что я должен ему говорить?

— Правду, — сказала она. — Что маме плохо, мама болеет и пытается решить, как быть дальше. Но ты не должен был говорить, что я не хочу. Потому что это не так. Я хочу. Я очень хочу, Андрей. Я хотела второго ребёнка, согласилась на эту беременность, мечтала о девочке. Но я не могу. Понимаешь? Не могу. И вместо того, чтобы поддержать меня, ты рассказываешь сыну, что я плохая мать.

Он молчал. Сидел в кресле, ссутулившись, и смотрел на свои руки, и она видела, что он думает. Может быть, впервые за весь день он действительно думал, а не искал аргументы.

— Я боюсь, — сказал он наконец. — Понимаешь? Я боюсь, что ты потом пожалеешь. Что ты будешь думать: а вдруг это была бы девочка? А вдруг всё было бы хорошо? Я боюсь, что ты будешь винить себя.

— Я уже виню себя, — сказала она. — Каждый день, каждую минуту. Но это не меняет того факта, что я не могу выносить эту беременность. И знаешь, что самое страшное? Что ты не боишься за меня. Ты боишься за ребёнка, которого ещё нет. А я... я здесь, я живая, и мне плохо. И ты этого не видишь.

Он поднял на неё глаза, и она увидела, что в них что-то изменилось. Может быть, он наконец услышал.

— Я не хочу, чтобы ты делала аборт, — сказал он тихо. — Я не могу это принять. Это же наш ребёнок, Ир. Наш. Я не могу просто так взять и сказать: ладно, делай. Я не могу.

— Я не прошу тебя говорить «ладно, делай», — сказала она. — Я прошу тебя быть рядом и не втягивать Диму. Я прошу тебя понять, что я делаю это не из прихоти, не из эгоизма, а потому что я физически не могу. И если ты не можешь это принять — что ж, это твоё право. Но тогда нам придётся решать, как жить дальше.

Он посмотрел на неё, и она увидела в его глазах страх. Настоящий, не показной.

— Ты о разводе? — спросил он.

— Я о том, что я не могу жить с человеком, который не слышит меня, — сказала она. — Я не могу жить с человеком, который использует нашего сына как инструмент давления и считает, что мои страдания — это что-то, что можно перетерпеть. Я не хочу так жить, Андрей.

Он встал и подошёл к ней, и она напряглась, потому что не знала, что он собирается делать. Но он просто сел рядом, на край дивана, и взял её за руку.

— Прости, — сказал он. — Я не подумал. Я просто испугался.

— Я тоже испугалась, — сказала она. — Но я испугалась за себя, а ты испугался за ребёнка.

— Я испугался за всех, — сказал он. — За тебя, за ребёнка, за Диму. Я не знаю, что делать. Я не умею принимать такие серьезные решения.

— И я не умею, — сказала она. — Но я знаю, что я не могу продолжать эту беременность. Если ты хочешь быть со мной, то ты должен это принять. Если не можешь, я пойму. Но я не буду рожать только потому, что ты хочешь.

Он молчал долго. Она смотрела на него и ждала, и в какой-то момент ей показалось, что он сейчас встанет и уйдёт, и это будет конец. Но он не ушёл.

— Я не знаю, смогу ли я это принять, — сказал он наконец. — Но я попробую. Потому что я не хочу тебя терять.

Она кивнула. Это было не то, что она хотела услышать, но это было честно. И, может быть, честность была важнее.

— Хорошо, — сказала она. — Тогда давай хотя бы не врать Диме. Давай скажем ему правду. Что мама болеет и не может родить и это не моя вина. Просто так бывает.

Он кивнул.

— Я скажу ему, — сказал он. — Сам скажу. Я виноват, что втянул его и исправлю.

Она закрыла глаза и откинулась на подушку. Её всё ещё тошнило, и голова всё ещё кружилась, и тело было слабым, но сейчас хотя бы она могла дышать.

На следующий день она позвонила в клинику и записалась на приём. Андрей сидел рядом и молчал. Дима был в школе, и они договорились, что вечером поговорят с ним вместе. Она не знала, как это будет, и не знала, справится ли Андрей, и не знала, что будет дальше, но она знала одно: она приняла решение, и она не собирается его менять.

Вечером они сели втроём на кухне, и Андрей сказал Диме, что мама очень больна, и что ей нужно лечение, и что братика или сестрички не будет. Дима слушал серьёзно, и в какой-то момент у него задрожали губы, и она обняла его.

— Это не моя вина, — сказала она Диме. — Просто так бывает. Иногда мы что-то хотим, но не можем. И это нормально. Это жизнь.

Он кивнул и Ира подумала, что, может быть, всё будет хорошо. Может быть, они справятся. Может быть, это испытание сделает их сильнее.

Ирина сделала аборт через четыре дня. Домой вернулась быстро, чувствую себя почти нормальной.

А потом она легла спать, и во сне увидела ту самую девочку, которую она хотела, с тёмными волосами и смеющимися глазами. Проснулась с ощущением, что что-то потеряла, но не могла понять, что именно.

Она лежала в темноте и слушала, как Андрей дышит рядом, и думала о том, что завтра будет новый день, и что она справится. Потому что у неё есть сын, который её любит, и муж, который, может быть, когда-нибудь поймёт, и жизнь, которую она не собирается отдавать за чужое представление о том, как должно быть.