Папа, спасибо за алименты.

Ирина Ас

Автосалон пах новой кожей и полиролью. Марина ходила вдоль ряда машин, и каблуки её сапог звонко цокали по кафелю, а в груди разливалось счастье. Она выбирала не просто машину. Она выбирала доказательство того, что всё это время шла правильной дорогой.

— Вот эта, — сказала она менеджеру, и тот заулыбался так широко, что стало понятно: процент с продажи он уже мысленно потратил. — Белая, с крутыми дисками.

— Отличный выбор, — закивал менеджер, которого звали Артём, и уже открывал дверцу, приглашая её внутрь. — Кожа, подогрев сидений, камера заднего вида, полный комплект.

Марина села за руль. Руль был холодным, гладким, чужим ещё. Но скоро он должен был стать её. Она провела ладонью по торпедо, посмотрела на чистое лобовое стекло, в котором отражалось лицо Артёма с его дежурной улыбкой, и поняла: это будет её машина.

— Сколько? — спросила она, хотя цену видела на бумажке, приклеенной к стеклу.

Артём назвал сумму. Марина прикинула в уме: своих накоплений хватало на три четверти. Она достала телефон и набрала Григория.

— Ну что? — спросил он вместо приветствия.

— Выбрала, — сказала Марина. — Красивая. Я в неё уже влюбилась.

— Сколько не хватает?

Она назвала цифру. В трубке помолчали секунду, потом Гриша сказал:

— Диктуй реквизиты. Сейчас переведу. Только, Марин... — он сделал паузу, и она услышала, как он где-то там, на другом конце города, перекладывает что-то тяжёлое. — Это подарок от меня, поняла?

— Поняла, — сказала Марина.

— Ну и всё. Вечером приеду, похвастаешься.

Он перевёл деньги и Марина выехала из салона на белоснежной машине, пахнущей кожей и новой жизнью. Она ехала по городу, слушала радио, на котором играло что-то бодрое, и ей казалось, что все вокруг смотрят на неё. Номер она случайно получила красивый — 414. Ей понравилось: четыре, один, четыре. Как ритм сердца.

Гриша, когда приехал, обошёл машину кругом, присвистнул, постучал пальцем по капоту.

— Хороша, — сказал он. — Прямо не машина, а невеста.

— Невеста — это я, — засмеялась Марина. — А это так, приданое.

Он обнял её по-медвежьи, как он всегда обнимал, — и Марина на секунду почувствовала себя защищённой от всего мира. Григорий был рядом, а значит, всё было правильно.

О том, что правильно не всё, ей сообщили через одиннадцать дней.

Марина проснулась в семь утра от того, что телефон на тумбочке вибрировал и полз к краю. Она взяла трубку.

— Марина? — Голос был незнакомый, женский. — Это Инга. Бывшая жена Гриши. Нам надо поговорить.

— Нам не о чем говорить, — сказала Марина, садясь в постели.

— Очень даже есть. Он тебе машину купил, да? На какие деньги, интересно? Детям на секцию не даёт, а лю.бов.нице машину купил?

— Вы вообще в курсе, что вы развелись? — Марина старалась говорить ровно. — Два года назад. Всё, поезд ушёл.

— Алименты он платит с зарплаты в конверте, — выпалила Инга. — Я это точно знаю. Не делайте из меня дуру.

— Всё, пока, — сказала Марина и нажала отбой.

Она сидела на кровати и смотрела на телефон. Ну, позвонила бывшая будущего мужа, ну, поорала, ну, бывает. Она налила себе кофе, включила новости, попыталась выкинуть этот разговор из головы. Но вечером, когда она вышла к машине, чтобы поехать за продуктами, её ждал сюрприз.

Машина стояла у подъезда, где Марина парковалась. Под окнами, на пятачке, который жильцы дома делили по неписаному правилу. Белая, чистая, красивая. Только на капоте, ровно посередине, кто-то нацарапал кривыми буквами: «Папа спасибо за алименты».

Марина стояла и смотрела. Буквы были глубокие, процарапанные с нажимом, с яростью, с мстительной старательностью. Кто-то водил по металлу чем-то острым — гвоздём, ключом, отвёрткой — и делал это не торопясь, с чувством. Марина провела пальцем по борозде. Палец провалился в глубину, и она поняла: это не полирнуть, только перекрашивать.

Она подняла голову. Кто мог написать такое? Кому в голову придёт выводить на чужой машине слово «папа»?

Марина достала телефон и сфотографировала капот. Потом ещё раз, с другого ракурса. Сняла общий вид, чтобы было видно номер и то, что машина стоит у её подъезда.

— Что случилось? — спросил сосед, выходивший из подъезда с мусорным пакетом.

— Да вот, — Марина кивнула на капот. — Кто-то постарался.

Сосед присвистнул.

— Это ж надо... Такая машина. Вы вызывайте полицию, чего стоите.

Полицию она вызвала. Приехал молодой участковый, капитан Кузьмин, с папкой под мышкой. Он долго ходил вокруг машины, фотографировал, цокал языком.

— Заявление пишите, — сказал он. — Ущерб оцените в сервисе, справку приложите. Есть подозрения, кто?

— Есть, — сказала Марина. — Бывшая жена моего... гражданского мужа. Она мне звонила, угрожала. Я могу дать номер.

— Ну, номер, уже хорошо, — кивнул Кузьмин, записывая. — Только знаете, у нас такие дела... Тут же доказать надо. Она скажет: не я, и всё. Свидетели есть?

Свидетелей не было. Ночью все спали.

Марина легла в тот вечер поздно. Она лежала и слушала, как за окном шумит город, и представляла, как Инга — взрослая женщина, мать двоих детей — крадётся к её машине в темноте. Как она оглядывается, как сжимает в руке отвертку.

Утром она поехала в сервис. Мастер, мужчина с седой щетиной и руками в мазуте, обошёл машину и покачал головой.

— Тут не царапина, тут вмятины от нажима, — сказал он. — Красить надо капот полностью. Иначе пятно будет. Тысяч... — он посчитал в уме, — вот столько. Могу оформить по полной, если тебе для суда.

Марина посмотрела на него.

— То есть можно больше сделать?

— Можно, если осторожно. Тебе как надо?

— Мне надо, чтобы она заплатила, — сказала Марина. — Сполна.

Мастер усмехнулся и вытер руки о тряпку.

— Ну, это не моё дело. Скажешь — напишу одну сумму, скажешь — другую. Только учти: если в суде экспертизу назначат, они реальную стоимость посчитают, и если твоя бумага будет сильно завышена — плохо кончится.

— Не назначат, — сказала Марина. — Там же не убийство, а царапина. Кто будет экспертизу ради капота делать?

Мастер пожал плечами.

— Твоё дело. Говори сумму.

Марина назвала сумму вдвое больше реальной. Мастер кивнул и пошёл оформлять.

Грише она рассказала вечером. Он приехал, сел на кухне, и она, глядя на его тяжёлые плечи, на то, как он барабанит пальцами по столу, выложила всё: звонок Инги, царапины, полицию, заявление, сервис, сумму.

Григорий слушал молча. Потом поднял голову, и Марина увидела, что глаза у него злые, колючие.

— Ты что, дура? Совсем с ума сошла? — спросил он, и это было не «тихо», это было с ходу, с порога, с той грубостью, которую она раньше слышала от него только в спорах с кем-то посторонним.

— В смысле? — Марина даже растерялась.

— В смысле — какое заявление? Ты головой думаешь или чем? Какая сумма? Ты понимаешь вообще, что у неё двое детей?

— У неё двое детей, — повторила Марина. — А у меня машина, которую ты помог мне купить и которую твоя бывшая жена испортила. Ты вообще на чьей стороне, а?

— Я на стороне здравого смысла, дура ты упёртая! — Григорий еще повысил голос. — Она же не посторонняя, она мать моих детей! Если ты её сейчас засудишь, она с детьми на что жить будет? Ты об этом подумала, идиотка?

— А она подумала, когда мне машину царапала? — Марина тоже перешла на крик. — Ты ей скажи, чтобы она думала! Это не я к ней пришла, это она ко мне пришла! Ночью! Ты своей бывшей объясни, что так делать нельзя!

— Да плевать мне, кто к кому пришёл! — Григорий ударил ладонью по столу. — Ты понимаешь, что она без денег останется? Она же с детьми! Им есть нечего будет, до тебя доходит или нет, тупая ты баба?

— Алименты ты платишь, — сказала Марина. — Как положено, с официального дохода. Ты сам говорил. Она не голодает. Она просто злая. И ты это знаешь прекрасно, только признавать не хочешь.

— Не смей так про неё говорить, слышишь, бл..дь! — заорал Григорий, и Марина впервые услышала, как он срывается на матерный крик. — Ты её не знаешь! Ты вообще ничего не знаешь!

— А я тут при чём? — Марина тоже перешла на крик, уже не сдерживаясь. — Я в ее семью не лезла! Мы с тобой познакомились, когда вы уже развелись. Или ты забыл, как оно было?

— Да какая разница, когда мы познакомились, дура! — Григорий вскочил и забегал по кухне. — Ты сейчас хочешь её без копейки оставить! За что? За капот поганый?

— За царапину, — сказала Марина. — За то, что она думает, что ей всё можно. И не надо ее защищать, не надо! Она знала, что делала. Она ночью пришла и выводила буквы. Это не случайность, Гриша, это поступок. И за поступки надо отвечать.

— Ты заявление заберёшь! — отрезал Григорий.

— Не заберу.

— Заберёшь, я сказал.

— Нет, не заберу. И не ори на меня.

— А я буду орать, потому что ты не слышишь, когда тебе по-хорошему говорят! Ты что, не понимаешь, что я тебе не враг? Я тебе как человек говорю: забери заявление. Оставь её в покое, у неё дети.

— А у меня нет детей, значит, можно машину царапать? — Марина чувствовала, что голос у неё срывается, но остановиться уже не могла. — Можно ко мне ночью приходить и портить имущество, потому что у неё дети? Логика где, Гриша? Или ты вообще не включаешь голову, когда про неё речь?

— Да пошла ты на х.., — сказал Григорий, и это было так грязно, что Марина на секунду замолчала. — Пошла ты со своей логикой. Я тебя нормально прошу, а ты встала в позу, как базарная баба.

— Это я базарная баба? — Марина шагнула к нему. — Это я ночью чужие машины царапаю? Это я, да?

— Ты сейчас не лучше! Ты из-за какого-то капота готова человека с детьми по миру пустить! Ты знаешь, сколько она с меня за эти годы крови выпила? Знаешь? Я тебе не рассказывал, потому что не хотел! Но даже после этого, я думаю о детях и не хочу, чтобы им денег не хватало.

— При чём тут твои прошлые обиды, Гриша? — Марина уже почти кричала. — Ты мне про капот ответь, а не про то, сколько она тебе крови выпила! Капот — вон он, стоит под окнами, с надписью! Пойди посмотри!

Он остановился и посмотрел на неё. Григорий был большой, сильный мужчина, и в этот момент в нём было что-то такое, от чего Марине стало не по себе, но она не отступила. Не на ту напал!

— Ты заявление заберёшь, — сказал он ещё раз, уже тише, но с той же злостью.

— Нет.

— Заберёшь.

— Я сказала — нет. И не надо мне тут диктовать. Я тебе не Инга, я под тебя не лягу.

— Ты сейчас такое сказала, — Григорий медленно повернулся к ней, — что я даже не знаю, что тебе ответить. Я тебе, значит, никто? Я тебе, значит, диктовать не могу? А часть денег на машину тебе кто дал? Кто?

— Ты сказал, что это подарок, — сказала Марина. — Или ты уже забыл, что говорил? Подарок, мол, от меня. Или ты мою машину своей считаешь?

— Да подавись ты этой машиной! — заорал Григорий. — Подавись! Я больше ни разу про деньги эти не заикнусь, только заявление забери, слышишь? Забери, иначе я не знаю, как мы дальше жить будем!

— А как мы будем жить, если ты каждый раз будешь на её сторону вставать? — Марина хотела плакать, но злость в ней была сильнее слёз. — Она не бедная, она злая! Это разные вещи, Гриша! Неужели ты не видишь?

— Да что ты мне про злую! — Григорий махнул рукой. — Ты про детей подумай! Они то при чем?

— А она про них подумала? — Марина шагнула к нему вплотную. — Она про них подумала, когда капот царапала? Нет? Тогда почему я должна про ее детей думать больше, чем она сама? Ты мне на этот вопрос ответь!

— Потому что ты взрослая женщина, а не истеричка! — Григорий ткнул в её сторону пальцем. — Потому что ты должна понимать, что не всё в жизни измеряется деньгами! Ты понимаешь это или нет, тупая баба?

— Не смей меня обзывать, — сказала Марина тихо. — Я тебе не девочка с улицы.

— А как тебя ещё называть, если ты не слышишь? — Григорий уже не выбирал слов. — Дура, упёртая, как баран! Тебе говоришь, говоришь, и как об стену горох! Я тебе что, враг? Я тебе зла хочу? Забери ты заявление по-хорошему!

— «По-хорошему» — это когда я прогибаюсь, да? — Марина усмехнулась, хотя внутри у неё всё горело. — А если я не прогибаюсь, то я дура и баран? Ну спасибо, Гриша. Ну удружил. Я теперь точно знаю, как ты ко мне относишься.

— Да при чём тут ты! — Он схватил куртку со стула. — При чём тут ты вообще! Я тебе про неё говорю, про Ингу, а ты всё на себя переводишь! Ты что, совсем не понимаешь, что я в такой ситуации зажат?

— Понимаю, — сказала Марина. — Отлично понимаю. Ты между мной и ей, и ты выбрал её. Ты выбрал женщину, которая ночью портит мою машину, а меня назвал дурой. Ну так и иди к ней, Гриша. Иди, она тебя ждёт.

— Не указывай мне, куда идти, — сказал он, натягивая куртку. — Я сам разберусь.

— Разбирайся. Только без меня.

Он уже стоял в дверях. Обернулся.

— Заявление заберёшь? — спросил он в последний раз.

— Нет, — сказала Марина.

— Тогда сама знаешь, что будет.

— Знаю.

Он вышел. Марина слушала, как его шаги удаляются вниз по лестнице, и слёзы, которые она сдерживала весь разговор, наконец потекли.

Она не спала всю ночь. Утром позвонила адвокату — женщине по имени Раиса Марковна, которую ей посоветовала коллега. Раиса Марковна выслушала и сказала:

— Дело несложное. Заявление есть, справка из сервиса есть. Свидетелей нет, но есть мотив и звонок. Я бы на вашем месте шла до конца. Только учтите: это может затянуться. И сумма... вы уверены, что она реальная?

— Реальная, — сказала Марина.

— Ну смотрите. Я подам.

Инга не пришла на первое заседание. На второе тоже. Потом позвонила Марине как-то вечером, когда та мыла посуду.

— Ты что, хочешь меня по миру пустить? — спросила Инга. — Я же не специально. Я в состоянии была... эмоциональном.

— Царапать капот — это эмоциональное состояние? — спросила Марина. — Это моя машина и я на неё год копила.

— Ну извини, — сказала Инга. — Я могу... я не знаю. Я могу денег дать. Часть.

— Сколько?

Инга назвала сумму в три раза меньше той, что стояла в бумаге из сервиса.

— Мне этого не хватит, — сказала Марина. — Я перекрашиваю капот. Это дорого.

— У меня больше нет, — сказала Инга, и в голосе у неё было что-то такое, отчего Марина на секунду почувствовала себя неловко. Но только на секунду.

— Значит, суд решит, — сказала она и положила трубку.

А через день позвонил Григорий. Марина смотрела на его номер секунд десять, потом взяла трубку.

— Ну что, — сказал он вместо приветствия, грубо, с ходу. — Довольна? Сидишь, небось, счастливая.

— Да, я сижу и пью кофе, — сказала Марина. — Что тебе, Гриша?

— Что мне? Что мне! — Голос у него был злой, натянутый, как струна. — Ты заявление забрала?

— Нет.

— Почему?

— Потому что я не обязана отчитываться перед тобой.

— А перед кем ты обязана, а? — заорал он в трубку. — Перед судом, что ли? Ты что, не понимаешь, что она без денег останется? Ты совсем совесть потеряла, Марина?

— Это ты у меня спрашиваешь про совесть? — Марина усмехнулась. — Ты, который на меня орал, как на последнюю тва.рь, и обзывал дурой? Ты мне про совесть?

— Да потому что ты и есть дура! — заорал Григорий. — Дура упёртая! Тебе говоришь по-человечески, а ты как коза! Забери заявление, я тебе в последний раз говорю!

— Нет.

— Ну всё тогда. Подавись своей машиной. Только не звони мне больше и не жди.

— Я и не звоню, — сказала Марина. — Это ты мне позвонил.

— Всё, — сказал он. — Прощай.

— Прощай.

Она положила трубку и посмотрела на телефон. Пальцы дрожали. Но внутри, где-то под рёбрами, было странное спокойствие. Как будто она только что вышла из холодной воды и согрелась. Он сказал «подавись».

Марина выглянула в окно. За окном темнело. Белая машина стояла под фонарём, и на капоте виднелись следы царапин.

На следующий день она поехала в сервис. Мастер спросил.

— Ну что, хозяйка, красить будем?

— Будем, — сказала Марина. — Только давай хорошо. Чтобы ни следа не осталось.

— Это можно, — кивнул мастер. — А бумагу на какую сумму?

Марина помолчала. Потом сказала:

— На реальную. Сколько стоит, столько и пиши.

Мастер удивлённо поднял бровь.

— А я думал, вы для суда...

— Для суда, — сказала Марина. — Только по-честному.

Мастер пожал плечами и пошёл оформлять.

Вечером она позвонила Раисе Марковне.

— Раиса Марковна, я хочу забрать заявление.

— Как забрать? — Адвокат даже поперхнулась. — Мы же только начали. Дело несложное, я же вам говорила.

— Я знаю, — сказала Марина. — Но я хочу забрать. Мировая.

— Мировая? — Раиса Марковна помолчала. — Ну, это ваше право. Только вы уверены?

— Уверена.

— Хорошо. Я оформлю.

На суде Марина сказала, что претензий не имеет, что ущерб ей возмещён, что она просит прекратить дело. Судья посмотрел на неё внимательно, но спорить не стал.

Инга на заседании была. Сидела сбоку, ссутулившись, в сером пальто, и смотрела в пол. Когда Марина сказала про отсутствие претензий, Инга подняла голову и посмотрела на неё удивлённо, недоверчиво. Марина выдержала этот взгляд и не отвела глаз.

После заседания Инга подошла к ней в коридоре.

— Спасибо, — сказала она тихо. — Я не ожидала.

— Не благодари, — сказала Марина. — Я не для тебя это сделала. И не думай, что я тебя простила. Просто не хочу больше в этом вариться.

Инга кивнула и ушла.

Марина вышла на улицу. Шёл дождь. Она стояла под козырьком и смотрела, как капли стекают по стеклу её телефона. Григорий не пришёл на заседание. Он вообще не звонил с того разговора.

Капот перекрасили, и машина снова стала белой, чистой, без единой царапины.

Марина села за руль, завела двигатель и поехала домой.

Утром её разбудил телефон. На экране был номер Григория. Марина смотрела на него секунд десять, потом взяла трубку.

— Алло.

— Марин. — Голос у него был хриплый. — Я это... я хотел спросить. Как машина?

— Как новая, — сказала Марина. — Перекрасили.

— Хорошо. — Он помолчал. — А она... ну, Инга. Она звонила мне. Говорит, ты заявление забрала.

— Забрала.

— Почему? — растерянно спросил он. — Ты же так упёрлась. Я же тебя как только не называл, а ты стояла на своём.

Марина помолчала. Потом сказала:

— Потому что ты сам сказал: «подавись». Вот я и подавилась. Только не машиной, а всей этой историей.

На том конце провода стало тихо. Марина слышала, как он дышит неровно, будто собирается что-то сказать и не решается.

— Я не то имел в виду, — наконец выдавил Григорий. — Я тогда злой был. На тебя, на неё, на всё это. Я не думал, что ты правда заберёшь.

— А я и не из-за тебя забрала, — сказала Марина. — Не льсти себе. Я забрала, потому что устала. Я хотела просто ездить на своей машине и не думать, кто мне ночью капот испортит.

— Марин...

— Гриша, я тебе не враг, — перебила она. — Но и ты мне, оказывается, не защитник. Ты вон как заговорил, когда я про суд сказала. Я думала, ты за меня горой, а ты за неё. Сказал, что я дура. Ну спасибо.

— Я не так сказал, — начал он.

— Ты именно так сказал. Я не глухая.

Григорий помолчал. Потом спросил:

— И что теперь? Мы так и будем... врозь?

Марина посмотрела в окно. Белая машина стояла чистая, как будто ничего и не было.

— Не знаю, — сказала она честно. — Я не хочу тебя терять. Но и той, прежней, я уже не буду. Я не могу каждый раз прогибаться, чтобы ты не злился.

— Я понял, — сказал он. — Я, наверное, правда перегнул. Я не должен был так орать. И обзывать не должен был. Прости.

Марина закрыла глаза. Слово «прости» от него она слышала редко. Он был из тех, кто считает, что прощения просят слабаки.

— Я подумаю, — сказала она. — Не сегодня. Дай мне время.

— Хорошо, — сказал он. — Я подожду.

— Только не приезжай без предупреждения. Я не хочу, чтобы ты снова начал решать за меня.

— Ладно.

Марина встала, умылась, оделась и вышла из дома. Села за руль, завела двигатель и поехала — не в магазин, не по делам, а просто так, по городу. Впервые за долгое время она ехала не «от» и не «к», а просто ехала. И это было самое правильное чувство на свете.