Она не должна запомнить ваших лиц.

Ирина Ас

Дарья узнала, что станет мамой в конце марта, когда снег уже сошёл, но земля ещё не просохла. Три теста она купила в разных аптеках и все три показали две полоски. Она сидела на полу в ванной, прижавшись спиной к холодной стиральной машине, и смотрела на эти полоски до тех пор, пока глаза не начали слезиться. Потом позвонила на работу, сказалась больной, заварила чай и до вечера просидела у окна, ничего не делая, только глядя, как за стеклом дворник скребёт асфальт лопатой, счищая остатки грязного льда.

Илье она написала коротко: «Приезжай, надо поговорить».

Он приехал в четверг, снял ботинки в прихожей, повесил куртку, прошёл в комнату, плюхнулся на диван. Посмотрел на неё с выражением человека, который заранее знает, что разговор будет неприятным.

— Ну? — сказал он. — Что случилось?

Даша стояла в дверях комнаты, обхватив себя руками, и почему-то именно от этого его равнодушного тона ей стало особенно страшно.

— Я беременна, — сказала она. — Три теста сделала и все положительные.

Илья не изменился в лице. Он вообще не выглядел удивлённым, скорее сосредоточенным, как человек, который просто подбирает ответ. Он откинулся на спинку дивана, провёл рукой по волосам, а потом спросил ровным голосом:

— Ты уверена, что от меня?

Даша почувствовала себя так, словно ей залепили пощечину.

— Ты серьёзно сейчас это спрашиваешь? — произнесла она. — Ты серьёзно, Илья? Мы с тобой вместе четыре года и ты спрашиваешь, от тебя ли?

— Ну, я просто уточняю, — усмехнулся он. — Не кипятись. Просто это важный вопрос, и его надо было задать.

— Важный вопрос, — повторила Дарья, и вдруг почувствовала, что ноги у неё стали какими-то тяжёлыми. Она прошла в комнату и села в кресло напротив него. — Хорошо. Давай поговорим. Я хочу этого ребёнка и не буду делать аборт. Я тебе это сразу говорю, чтобы ты не тратил время на уговоры.

Илья смотрел на неё долго, и в его глазах было что-то такое, от чего Дарье захотелось встать и уйти.

— Даш, — сказал он наконец, и произнёс её имя мягко, почти ласково. — Даш, ну давай мы с тобой будем взрослыми людьми. Ты же сама всё понимаешь. У меня есть семья, есть сын, которому полгода. И если сейчас появится ещё и твой ребёнок, то это не жизнь будет, а чёрт знает что. Ты подумай головой. У твоего ребенка не будет отца. Я не смогу его признать. Ты этого хочешь?

— Я не хочу, чтобы ты решал за меня, — ответила Дарья, и сама удивилась, насколько твёрдо это прозвучало. — Ты не спрашиваешь, что я чувствую.

— Я объясняю тебе, как устроена жизнь, — сказал Илья, и в его голосе зазвучало раздражение. — Ребёнок не игрушка. Это ответственность. И если ты думаешь, что я хочу быть отцом двоим детям одновременно, находясь при этом в браке с другой женщиной, то ты себе льстишь.

— А ты не думал о том, что я могу просто хотеть этого ребёнка? — спросила Дарья. — Не для того, чтобы тебя удержать или увести из семьи. А просто потому, что он от тебя, а я тебя люблю. Ты понимаешь это или нет?

Илья подался вперёд, оперся локтями на колени и посмотрел на неё так, как смотрят на человека, который отказывается понимать очевидные вещи.

— Ты меня любишь, — сказал он медленно, как будто разжёвывал каждое слово. — Хорошо. Допустим. А теперь ты подумай — вот ты меня любишь, а я что? Я тебе что могу дать? Я не уйду от Марины. Я тебе это даже не буду обещать. И ты это знала с самого начала. Так почему сейчас ты ставишь меня перед фактом, как будто я тебе что-то должен?

— Я никого не ставлю перед фактом. Я тебе говорю о том, что происходит. Я просто не могу сделать аборт. Не могу! Ты понимаешь? Это же живой человек. Это же наш ребёнок.

— Это пока не человек, а несколько клеток, — отрезал Илья. — И не надо мне рассказывать про живого человека, я тебя умоляю. Ты же сама прекрасно понимаешь, что если ты родишь, то останешься одна с ребёнком на руках. Я не буду тебе помогать, потому что у меня есть семья, и все деньги уходят на нее. Ты хочешь, чтобы твой ребёнок рос без отца? Ты хочешь, чтобы он всю жизнь спрашивал, где его папа? Ты ему что скажешь? Что папа есть, но он живёт с другой семьёй? Ты представляешь, каково ему будет?

— Я не знаю, — сказала Даша, и слёзы потекли по её щекам. — Я не знаю, что я скажу. Но я знаю, что не могу его убить.

— Это не убийство, а медицинская процедура. Не надо нагнетать. Ты же взрослая женщина. Нужно... не дать случиться тому, что сейчас не должно случиться.

— А когда должно? — спросила Дарья, и её голос вдруг стал злым. — Когда тебе будет удобно? Когда твой сын подрастёт? Когда ты, наконец, решишь, что я достойна того, чтобы быть не просто лю.бовни.цей, а матерью твоего ребёнка? Скажи мне, Илья, когда это должно случиться? Ты мне скажи — есть ли вообще такой момент в твоих планах, когда ты собирался со мной жить?

Илья встал с дивана, прошёлся по комнате, остановился у окна и замер, глядя на улицу. Дарья смотрела на его спину и ждала.

— Я не могу тебе обещать то, чего не смогу выполнить, — сказал он наконец, не оборачиваясь. — Я тебе уже говорил это сто раз. Я не могу уйти от Марины. Не потому, что я её люблю, а потому, что там ребёнок. Мой сын. Ты понимаешь, что это значит? Я не могу просто взять и уйти. Это будет предательство. А я не предатель.

— А по отношению ко мне ты не предатель? — спросила Дарья, и её голос сорвался. — Ты четыре года меня водил за нос, обещал, что всё решишь. Ты говорил, что я единственная. А потом у тебя родился сын, и ты остался с ней, ты даже не спросил меня, как я это пережила. Ты просто поставил меня перед фактом. А теперь ты мне говоришь, что не можешь быть предателем? Ты серьёзно? Ты вообще слышишь, что ты говоришь?

Илья обернулся, и на его лице было выражение человека, которого несправедливо обвиняют в том, чего он не делал.

— Я тебя не водил за нос, — сказал он твёрдо. — Я тебе с самого начала говорил, что у меня есть жена. Ты сама всё знала и соглашалась на эти отношения. И не надо сейчас делать из меня злодея, а из себя жертву. Мы оба взрослые люди, и мы оба знали, на что идём.

— Я знала, на что иду? — переспросила Дарья, и вдруг ей стало смешно, насколько абсурдно всё это звучало. — Я знала, что ты женат, но не предполагала, что ты будешь меня уговаривать убить нашего ребёнка. Это как-то не входило в мои планы.

— Не говори «убить», — поморщился Илья. — Я тебя прошу. Не надо этого пафоса. Есть же нормальные слова. Прерывание беременности. Это не убийство. Это просто... решение. Такое же решение, как любое другое.

— А если я не хочу принимать это решение? — спросила Дарья. — Если я хочу родить? Что тогда? Ты меня бросишь?

— Я тебе предлагаю выбор, — сказал Илья, и в его голосе появилась усталость. — Я тебе говорю, что если ты родишь, то я не смогу быть в вашей жизни так, как ты, может быть, хочешь. Я не смогу приходить к вам как отец, не смогу водить его в садик, сидеть с ним, когда он болеет. Я не смогу быть рядом. Денег тоже давать не буду. Если ты готова к этому — рожай. Но я тебя предупреждаю: ты останешься одна.

— То есть ты хочешь, чтобы я родила и молчала? — спросила Дарья, и её голос стал очень тихим. — Ты хочешь, чтобы я родила ребёнка и сказала ему, что у него нет отца? Ты хочешь, чтобы я всю жизнь врала?

— Я не хочу, чтобы ты врала, — сказал Илья, и в его голосе появилось раздражение. — Я хочу, чтобы ты подумала головой. Ты подумай о том, что он будет чувствовать, когда вырастет и поймёт, что он ребёнок люб.овни.цы. Ты этого хочешь для него?

— Я хочу, чтобы он жил, — сказала Дарья, и слёзы снова потекли по её лицу.

— А я хочу, чтобы ты нашла себе нормального мужика, который будет с тобой, который на тебе женится, который будет с тобой всегда. Думаешь, я не вижу, что ты сидишь здесь одна и ждёшь меня, как дура? Я же не идиот.

Дарья смотрела на него и вдруг увидела его совсем другим — не тем мужчиной, которого она любила, не тем, с кем она была счастлива, а чужим человеком.

— Ты знаешь, что самое страшное? — сказала она. — Самое страшное, что я тебя всё ещё люблю. Я сижу здесь, слушаю тебя, и понимаю, что ты сейчас говоришь ужасные вещи. Ты говоришь мне, что если я рожу, то ты меня бросишь. И я всё равно тебя люблю. Это ненормально. Это какая-то болезнь. И я не знаю, как от этого избавиться.

— Даша, — сказал Илья, и в его голосе появилась та мягкость, которая всегда её обезоруживала. — Даш, ну не надо так. Я же не враг тебе. Я же хочу, чтобы ты была счастлива. Просто ты сейчас не думаешь головой. Ты думаешь сердцем, а сердце плохой советчик. Ты подумай, ну куда ты сейчас с ребёнком? У тебя же квартира съёмная. Ты же сама понимаешь, что тебе будет тяжело.

— Я понимаю, — сказала Дарья, и вдруг улыбнулась невесело. — Я понимаю, Илья, что ты не уйдёшь от жены и не хочешь этого ребёнка. Я просто не понимаю одного — зачем ты тогда вообще со мной начал? Зачем ты мне говорил, что я единственная? Зачем ты меня держал все эти годы? Ты же знал, что я хочу семью, хочу детей. Ты же знал, что я жду от тебя чего-то большего, чем просто встречи раз в неделю. Зачем ты мне врал?


Илья молчал. Он смотрел на неё и молчал, и это молчание было красноречивее любых слов. Дарья поняла всё, что нужно было понять. Она подошла к двери, открыла её и сказала:

— Уходи. И больше не приезжай. Я не хочу тебя видеть. Никогда.

Илья встал, взял куртку, но у двери задержался. Он посмотрел на неё и сказал уже без злости:

— Ты потом пожалеешь. Будешь вспоминать этот разговор и думать, что я был прав. Я тебе это говорю не для того, чтобы тебя обидеть. Я тебе это говорю, потому что я тебя люблю по-своему. И мне будет больно смотреть, как ты себя гробишь.

— Ты меня любишь, — скептически повторила Дарья. — Ты меня любишь, и поэтому ты хочешь, чтобы я убила нашего ребёнка. Спасибо, Илья. Спасибо за такую любовь. Мне такой любви не надо. Иди к своей жене и к своему сыну. Забудь сюда дорогу.

Илья вышел. Дарья положила руку на живот и сказала вслух, почти шёпотом:

— Я тебя не отдам. Слышишь? Никому не отдам. Ни ему, никому. Ты будешь жить. Я тебе обещаю.

Она легла спать в ту ночь и спала без снов.

Первые месяцы она держалась. Тошнота по утрам, слабость, постоянное желание спать — всё это она переносила почти с радостью, потому что это было доказательством того, что внутри неё действительно растёт человек. Она перестала отвечать на звонки Ильи, а когда он всё-таки поймал её у подъезда через полтора месяца, сказала ему твёрдо, что больше не хочет его видеть и справится сама. Илья смотрел на неё с непонятным выражением — то ли жалость, то ли раздражение, то ли всё вместе, — потом сказал: «Ну, как знаешь», — и уехал. Больше он не появлялся.

Даша начала считать каждую копейку, откладывала на коляску, на кроватку, на первые памперсы, и эти маленькие накопления были для неё чем-то вроде якоря — доказательством того, что она не просто ждёт, а готовится. Она записалась в женскую консультацию, сдала все анализы, и когда врач сказал, что всё идёт хорошо, что ребёнок развивается нормально, вышла на улицу и долго стояла на крыльце, глядя на серое небо, и чувствовала, как внутри неё что-то теплеет.

Она даже начала подумывать о том, чтобы переехать в другой город. Там была вакансия и цены пониже, там можно было начать всё с нуля. Она уже почти решилась, когда случилось то, что случилось.

Был конец сентября, тёплый, почти летний вечер. Дарья возвращалась домой. Срок шёл двадцатая неделя, она недавно у врача слышала сердцебиение, и оно было такое отчётливое, тук-тук-тук, что она шла по улице и улыбалась, прижимая к животу сумку с результатами УЗИ.
Двор был тёмный, фонарь у арки не горел уже неделю. Она не сразу заметила двух парней, которые отделились от стены и пошли за ней. Она ускорила шаг, но они догнали её у самой арки, и один из них, тот, что был повыше, схватил её за сумку. Дарья дёрнулась, сумка порвалась, бумаги полетели на асфальт, и она закричала громко. Второй, тот, что был пониже, молча ударил её в живот. Дарья согнулась пополам, и тогда первый ударил её ещё раз, по лицу, и она упала на колени, а потом на бок, на холодный асфальт, и последнее, что она помнила, — это как они убегают, и как бумаги из её сумки разлетаются по двору, и как где-то хлопает дверь подъезда.

Она очнулась в больнице. Белый потолок, капельница. Рядом сидела соседка тётя Люба, которую Дарья даже не сразу узнала — в больничном свете её лицо казалось чужим и старым. Даша хотела спросить, где она и что случилось, но ещё до того, как успела открыть рот, поняла по лицу тёти Любы, по тому, как та смотрела на неё с жалостью и страхом, что ответ она уже знает, просто ещё не решается его произнести. Врач пришёл, сел на стул рядом с кроватью и сказал то, что Дарья уже слышала внутри себя: травма была слишком серьёзной, ребёнка спасти не удалось, она потеряла его в ту же ночь, почти сразу. А потом добавил ещё кое-что, что было хуже всего остального: повреждения оказались такими, что она больше не сможет иметь детей. Никогда.

Дарья лежала и смотрела в потолок. Внутри было пусто, как в выстуженной комнате, где давно никто не живёт. Тётя Люба что-то говорила, гладила её по руке, а Дарья не слышала ничего, кроме ровного писка капельницы и собственного дыхания — медленного, тяжёлого, как будто каждое движение грудной клетки требовало невероятных усилий.

Она выписалась через неделю. Дома было холодно и тихо, и она не знала, куда девать себя. Тётя Люба приносила еду, ставила на стол, что-то говорила, уходила. Дарья сидела на диване, смотрела в стену и не могла заставить себя думать о том, что случилось. Каждое воспоминание оборачивалось такой болью, от которой хотелось закричать. Она не знала, кто были те двое. Она их не разглядела в темноте. Полиция приняла заявление, но сказала честно: шансов найти мало, грабёж, стандартный случай.

А через две недели позвонила Оксана. Оксана была давней знакомой Даши и работала с Ильёй в одном здании. Как-то очень давно подруги пошли в бар, немного выпили и Даша проболталась Оксане, что спит с Ильей.

— Даша, ты только меня не выдавай, — сказала Оксана. — Я не могу молчать. Я слышала, как Илья по телефону говорил. В пятницу, у нас на работе корпоратив был, он вышел в коридор, а я рядом стояла. Он говорил с каким-то парнем, называл его «Лёха» и сказал, что «деньги будут после выполнения». А потом добавил: «Она не должна запомнить ваших лиц». Я тогда не поняла, о чём это, а потом, когда про тебя узнала... Даша, я не знаю, это может быть совпадением, но я боюсь, что это не совпадение. Я боюсь...

Дарья слушала и чувствовала, как в ней поднимается что-то холодное и тяжёлое, как вода в проруби. Она спросила, когда именно был разговор. Оксана сказала: в пятницу, за два дня до нападения. Дарья попросила её вспомнить всё, что она слышала, слово за словом, интонацию, всё. Оксана говорила ещё минут двадцать, и чем больше она говорила, тем яснее Дарье становилось то, что она, наверное, не хотела понимать — что...что человек, которого она любила четыре года, не просто бросил их ребёнка. Он заплатил за то, чтобы он не родился.

Она не стала звонить в полицию. Понимала, что без доказательств это ничего не даст, а Илья достаточно умён, чтобы замести следы. Она просто собрала вещи, уволилась, сняла со счёта то, что копила на малыша и уехала из города. В тот самый другой город, о котором думала летом. Там, в маленькой съёмной квартире, она начала всё с нуля: работа, тишина, долгие прогулки без цели. Она никому не сказала, куда уехала. И однажды, спустя месяцы, стоя у окна, впервые за долгое время почувствовала, что дышит.