Висяк на Пролетарской.

Ирина Ас

Дело было в девяносто восьмом году, в декабре, когда мороз стоял такой, что даже бомжи с центрального рынка забились по теплотрассам и не высовывались.

Аркадий Матвеевич Тюлькин, мужик сорока двух лет от роду, с залысинами, которые он тщетно пытался замаскировать зачёсом (зачёс этот, надо сказать, при любом ветре норовил встать дыбом и придать Аркадию Матвеевичу вид человека, которого только что ударило током), и с пузом, нажитым исключительно сидячей работой и любовью к беляшам (которые он называл «стратегическим запасом организма»), возвращался домой.
Работал он, к слову, самым что ни на есть настоящим сторожем на складе хозтоваров. Профессия, которая, как он сам любил выражаться, «не пыльная, но ответственная, потому что если что сопрут, то крайним окажешься ты».

Трамвай, на котором он ехал, довёз его до остановки «Пролетарская», и Аркадий Матвеевич вывалился из остывшего вагона в тот момент, когда часы показывали без четверти двенадцать.
Вывалился он не просто так, а с достоинством: сначала выставил с остатками ужина, потом ногу, потом уже всё остальное, потому что трамвай дёрнулся, и Аркадий Матвеевич чуть не уехал вместе с ним дальше. Проспект был пуст, фонари горели через один, и от их света на утоптанном снегу лежали длинные желтоватые пятна. Аркадий Матвеевич натянул шапку пониже, поправил вязаный шарф, который ему подарила тёща на прошлый день рождения и который он ненавидел всей душой (шарф кололся так, будто его вязали из колючей проволоки), и зашагал было в сторону своего дома. Как вдруг взгляд его зацепился за нечто тёмное, лежащее аккурат между трамвайными путями.

«Нечто» имело форму человека. При ближайшем рассмотрении — с расстояния метров пятнадцати, потому что подходить ближе Аркадий Матвеевич не рискнул, — человек этот был в пальто, без шапки, и, судя по характерной позе, в которой он раскинулся на снегу (руки в стороны, одна нога в сугробе, другая на рельсе, как у балерины), пребывал в состоянии не просто глубокого сна, а сна, так сказать, алкоголически-беспробудного.

Мороз к этому часу уже перевалил за минус двадцать, и у Аркадия Матвеевича при виде этого лежащего тела в голове отчётливо щёлкнуло: «Замёрзнет же, дурак». Потом щёлкнуло второй раз: «А может, мимо пройти?». Но Аркадий Матвеевич был человеком законопослушным, хоть и крайне не любившим ввязываться в истории, и потому сомнения он решительно задавил в зародыше.

С другой стороны проспекта, через дорогу, красовалось серое двухэтажное здание с табличкой «Районное отделение милиции № 4», и в окнах его горел свет. Аркадий Матвеевич, будучи человеком законопослушным, но при этом крайне не любившим ввязываться в истории, принял соломоново решение: подходить к пьяному не станет (а ну как тот проснётся и начнёт буянить, а Аркадий Матвеевич с его комплекцией мог противопоставить буяну только портфель и врождённую интеллигентность), а просто позвонит в милицию. Телефонная будка стояла тут же, метрах в десяти. Аркадий Матвеевич, обжигая пальцы о ледяную трубку, набрал заветные «02».

— Дежурный по городу, слушаю, — раздался в трубке строгий голос.

— Здравствуйте, — сказал Аркадий Матвеевич, стараясь говорить чётко и по делу. — Тут на Пролетарской, между трамвайными путями, мужик лежит. Пьяный, судя по всему. Мороз двадцать градусов, он же замёрзнет.

— Так, — сказал дежурный, и послышался звук, с которым обычно переворачивают страницу. — Между путями, говорите? А с какой стороны? Ближе к чётной стороне или к нечётной?

Аркадий Матвеевич прищурился, пытаясь определить это на глаз. Глаз у него, надо сказать, был намётан на хозтовары, а не на административные границы, поэтому он сказал то, что видел:

— Да прямо между ними и лежит. По центру, если можно так сказать. Головой к центру города, ногами от центра. Как стрелка компаса, только наоборот.

— По центру, — повторил дежурный задумчиво, и в трубке послышался шорох — видимо, он что-то искал на столе. — А вы, простите, в каком районе находитесь?

— В смысле в каком районе? — не понял Аркадий Матвеевич. — Я на Пролетарской, у остановки. Тут ещё будка телефонная, синяя. И ларёк закрытый, с надписью «Пиво-воды».

— Так это и есть вопрос, — с некоторым раздражением сказал дежурный. — По путям граница между районами проходит. Если он на чётной стороне — это четвёртый отдел, если на нечётной — второй. А вы говорите, прямо между путей. Это как бы ничейная земля получается.

Аркадий Матвеевич почувствовал, как у него начинает дёргаться глаз. Дёргался он у него всегда, когда на работе приходила комиссия и начинала считать коробки с гвоздями.

— Так какая разница, чей отдел? — спросил он. — Он же замёрзнет. Вон, отдел милиции напротив стоит, через дорогу. Пусть оттуда кто-нибудь выйдет и заберёт его.

— А он, простите, ползёт? — вдруг спросил дежурный, и в его голосе прорезался неподдельный интерес, как у рыболова, который почувствовал поклёвку.

— Что? — не понял Аркадий Матвеевич.

— Ползёт, спрашиваю, или просто лежит? Вы говорите, головой к центру. Это важно. Если он ползёт в сторону нечётной стороны, то это уже второй отдел, а если в сторону чётной — то четвёртый. Вы уж определитесь.

Аркадий Матвеевич перевёл взгляд на мужика. Тот действительно шевелился — вернее, не шевелился, а медленно, но верно перемещался в сторону центра, то есть в направлении нечётной стороны, где, по словам дежурного, располагался второй отдел. Только что он лежал аккурат посреди путей, а теперь его голова была уже ближе к одному из рельсов. Движение это было таким же неторопливым и целеустремлённым, как у улитки, которая решила во что бы то ни стало переползти дорогу.

— Он ползёт, — сообщил Аркадий Матвеевич в трубку, чувствуя себя участником какого-то цирка. — В сторону центра ползёт. То есть к нечётной стороне, если я правильно понимаю.

— Значит, второй отдел, — резюмировал дежурный с удовлетворением, будто решил сложную математическую задачу. — Я передам второму. Они выедут.

— Куда выедут? — взвыл Аркадий Матвеевич. — Он же через дорогу от четвёртого лежит! Вон, их окна светятся! Пусть они его заберут, а потом разбираются, чей он!

— Не могу, — отрезал дежурный. — Не моя компетенция. Границы районов — это серьёзно. Вы себе не представляете, сколько у нас из-за этого путаницы. В прошлом месяце один такой же вот свалился, так мы полтора часа выясняли, кто его должен оформлять. А он, знаете ли, тоже полз. В итоге второй отдел приехал, а он уже на территорию четвёртого переполз. Пришлось им на месте договариваться.

Аркадий Матвеевич, который к этому моменту уже порядком околел, стоя в будке без перчаток, принял решение, которое впоследствии сам же и осудил. Он сказал:

— Слушайте, а если я его сейчас, ну, не знаю, подтолкну немного? Чтобы он перестал ползти и остался на чётной стороне?

— Вы что, с ума сошли? — возмутился дежурный. — Нельзя его толкать. Да и потом, если он на чётной стороне окажется, то это уже четвёртый отдел, а я вам дал наряд во второй. Они уже выехали, между прочим. Так что пусть уж ползёт как ползёт.

— Кто выехал? — не понял Аркадий Матвеевич.

— Второй отдел. Я же сказал. Они в пути.

Аркадий Матвеевич выглянул из будки. Через дорогу, из дверей четвёртого отдела, как раз выскочили двое милиционеров в бушлатах. Они торопливо перебежали проспект, подошли к мужику, наклонились над ним. И Аркадий Матвеевич с удивлением увидел, как один из них схватил пьяного за руки, а второй за ноги, и они вдвоём, кряхтя и переругиваясь, поволокли его… нет, не к своему отделению, а к стене соседнего дома, которая находилась как раз на нечётной стороне. Аккуратно привалили к стене дома, чтобы он там, видимо, и замёрз себе преспокойно не на их территории. Один даже похлопал его по плечу, как бы говоря: «Ну, бывай, брат». И они удалились с чувством выполненного долга.

— Что за… — начал было Аркадий Матвеевич, но трубка в его руке уже пищала отбой.

Он вышел из будки, чувствуя, как мороз пробирается под пальто. Через дорогу двое милиционеров уже скрылись в отделении, а мужик так и остался лежать у стены. Теперь уже точно на нечётной стороне, в том же самом положении, в котором он пребывал, только не на рельсах. Аркадий Матвеевич постоял минуту, размышляя о том, стоит ли ему вообще во всё это лезть (а внутренний голос в это время тихо говорил: «Иди домой, Аркаша, не твоё это дело»), но потом вспомнил, что мороз крепчает, что мужик этот, скорее всего, к утру превратится в ледышку, и что если он, Аркадий Матвеевич, промолчит, то будет потом всю жизнь мучиться совестью. А совесть у Аркадия Матвеевича была хоть и негромкая, но настырная, как соседский будильник за стеной.

Поэтому он пошёл дальше по проспекту, до следующей телефонной будки, которая стояла метрах в двухстах, у гастронома. И оттуда снова набрал «02». Пальцы его к этому времени уже не гнулись, и он набирал номер так, будто играл на пианино в варежках.

— Дежурный по городу, — раздался тот же голос, и Аркадий Матвеевич узнал его с первых нот.

— Это опять я, — сказал он. — Насчёт мужика на Пролетарской. Тут ситуация изменилась. Выскочили двое из четвёртого отдела, перетащили его под стену дома на нечётной стороне и ушли. Он теперь там лежит.

В трубке повисло молчание. Потом дежурный сказал медленно, с расстановкой, так, как говорят с человеком, который только что сообщил что-то из ряда вон выходящее:

— Перетащили, говорите? С чётной на нечётную?

— Ну да, — подтвердил Аркадий Матвеевич. — К стене дома привалили и ушли. А ваш второй отдел сейчас приедет и никого не найдёт. Он же не на путях, а у дома валяется. В темноте ещё не разглядят. Вон, луна сегодня какая-то тусклая.

— Во дают, — сказал дежурный с чувством. — Это же они специально. Лишь бы бумажку не заполнять. Я сейчас второму передам, что объект переполз на их сторону. Пусть разбираются.

— Он не переполз! — не выдержал Аркадий Матвеевич. — Его перетащили! Милиционеры перетащили! Понимаете разницу? Это же подлог!

— Понимаю, — сказал дежурный, и в его голосе послышалось что-то подозрительно похожее на злорадство. — И в рапорте так и напишу: «гражданин был перемещён сотрудниками четвёртого отдела на территорию второго отдела». Пусть потом объясняются. У них и так отношения натянутые.

Аркадий Матвеевич положил трубку и вышел из будки. И в этот момент, как назло, из дверей четвёртого отдела снова вывалилась целая толпа — человек десять, не меньше, — милиционеров в бушлатах и без. Они рассыпались по проспекту, как горошины. Двое из них подбежали к мужику, который к этому времени уже начал подавать признаки жизни — а именно, слабо шевелил рукой, пытаясь, видимо, нашарить что-то в кармане или просто отогнать от себя навязчивый сон, — и поволокли его обратно, через пути, к своему отделению. Видимо, до начальства дошло, что сбывать гражданина соседям — себе дороже, и теперь они спешно исправляли оплошность. Один из них на ходу приговаривал: «Тише ты, тише, не тряси его».

А остальные восемь человек заметались по проспекту, явно разыскивая кого-то. Того, кто мог видеть, как они таскали мужика туда-сюда. Один из них подбежал к телефонной будке, откуда Аркадий Матвеевич только что звонил, и заглянул внутрь. Другой направился к следующей будке, которая была метрах в ста. Третий к той, что у остановки. Четвёртый просто бегал кругами и кричал: «Есть тут кто?».

— Стоять! — заорал вдруг один из милиционеров, заметив Аркадия Матвеевича, который уже открывал дверь парадной. — Мужчина! Подождите! Надо поговорить!

Аркадий Матвеевич, не будь дураком, юркнул в парадную и прикрыл за собой дверь. Он поднялся на свой второй этаж, зашёл в квартиру, снял пальто, шапку и тот самый ненавистный шарф, и сел на кухне пить горячий чай. Руки у него тряслись то ли от холода, то ли от пережитого.

Через полчаса в дверь позвонили. Аркадий Матвеевич, который уже немного успокоился, открыл. На пороге стоял участковый, старший лейтенант Пахомов, мужик лет пятидесяти, с пышными усами.

— Аркадий Матвеевич? — спросил он, сверяясь с блокнотом. — Это вы звонили насчёт гражданина на путях?

— Я, — сознался Аркадий Матвеевич, решив, что отпираться бессмысленно.

— Ну вот что, — сказал Пахомов, убирая блокнот. — Гражданин тот оказался живым. Его сейчас в вытрезвитель везут. Второй отдел с четвёртым полчаса ругались, кто его должен оформлять. В итоге сошлись на том, что раз он оказался опять на чётной стороне, то четвёртый отдел и забирает. Но второй отдел теперь говорит, что их наряд зря проездил.

— А я-то тут при чём? — спросил Аркадий Матвеевич.

— А при том, — сказал Пахомов, — что вы, гражданин Тюлькин, своими звонками внесли сумятицу в работу дежурной части. Дежурный жалуется, что вы его запутали. Говорит, что вы сначала сказали, что мужик на чётной стороне, потом на нечётной, потом опять на чётной. Он теперь не знает, что писать в рапорте.

— Так это же не я его перетаскивал! — возмутился Аркадий Матвеевич. — Это ваши же сотрудники из четвёртого отдела его туда-сюда таскали!

— Так-то оно так, — согласился Пахомов. — Только начальник четвёртого отдела говорит, что это были не сотрудники, а двое гражданских, которые в отделе сидели по административке. Их выпустили, а они по дороге домой увидели мужика и решили помочь. Ну, в смысле, перетащить его к стене, чтобы не на путях лежал. А то, что это на территории второго отдела, они не знали.

Аркадий Матвеевич открыл рот, потом закрыл, потом открыл снова.

— То есть как это — гражданские? — спросил он, чувствуя, как пол уходит из-под ног.

— А вот так, — сказал Пахомов. — А те, которые потом бегали, — это уже настоящие сотрудники были. Они искали вас, чтобы выяснить, какого лешего вы звоните и говорите, что мужика перетащили, когда его никто не перетаскивал. Так что теперь у нас висяк: мужик в вытрезвителе, а кто его таскал неизвестно. Но вы, гражданин Тюлькин, больше не звоните. Пожалуйста. А то у нас из-за вас весь план на сутки сбился. Дежурный уже шутил, что если вы ещё раз позвоните, он сам приедет и вас в вытрезвитель сдаст.

С этими словами участковый ушёл, оставив Аркадия Матвеевича стоять в дверях с открытым ртом. Тот закрыл дверь, вернулся на кухню, налил себе ещё чаю и долго сидел, глядя в стену. На стене висели часы, которые показывали половину второго ночи, и Аркадий Матвеевич подумал, что за последний час он пережил больше, чем за последние десять лет работы на складе.

А на следующий день он узнал от соседки, что тот самый мужик, которого он спасал, оказался двоюродным братом начальника второго отдела милиции. И что когда его, пьяного и ничего не соображающего, привезли в вытрезвитель, он там всем рассказывал, что его «какие-то люди таскали туда-сюда, как мешок с картошкой». Начальник второго отдела, узнав об этом, лично приехал в вытрезвитель, забрал брата, привёз его домой и пообещал, что «этих, кто таскал, найдёт и накажет». Но так и не нашёл, потому что дежурный по городу, тот самый, с которым Аркадий Матвеевич разговаривал, в рапорте написал, что «гражданин был перемещён с одной стороны путей на другую неустановленными лицами». А внизу приписал, от себя: «Прошу учесть, что гражданин осуществивший телефонное информирование, к перемещению отношения не имеет».

Аркадий Матвеевич после этого случая ещё долго обходил стороной трамвайные пути на Пролетарской. А когда кто-нибудь из знакомых спрашивал, почему он такой дёрганый, он только отмахивался и говорил:

— Да так. Не спрашивай. Долгая история.

И только спустя лет пять Аркадий Матвеевич случайно узнал, что в дежурной части до сих пор ходит легенда о «гражданине, который звонил несколько раз за ночь и каждый раз говорил, что пьяного перетащили с одной стороны путей на другую, и из-за которого весь второй и четвёртый отделы переругались так, что потом неделю друг с другом не здоровались».

А мужик тот, кстати, жив остался. Проспался в вытрезвителе, потом ещё неделю ходил по району и рассказывал всем, как его «менты на санках катали», хотя никаких санок не было и в помине. Но это уже совсем другая история.