Ты же взрослая.

Ирина Ас

Дарья вышла из проходной в половине шестого утра, когда небо только начинало сереть над крышами гаражей. Первое, что она почувствовала, было тянущее ощущение в затылке, предвестник того, что дома она не просто упадёт, а провалится в сон, как в омут. И будет спать до самого вечера.
Ночная смена выдалась такой, что к четырём часам она уже перестала различать лица и просто механически нажимала кнопки, повторяя одни и те же фразы. И единственное, о чём мечтала, — это добраться до своей квартиры на пятом этаже, снять форму, задернуть шторы и не слышать ничего до самого вечера.

Но телефон завибрировал ещё на остановке, когда она стояла, переминаясь с ноги на ногу в ожидании маршрутки. На экране высветилось — мама. Дарья сбросила вызов, решив, что перезвонит позже, когда доберётся до дома. Но мать позвонила снова, и снова, и на третий раз Даша всё-таки ответила.

— Ты уже освободилась? — голос у матери был тот самый, которым она всегда говорила, когда собиралась о чём-то попросить, но хотела, чтобы это выглядело как естественное продолжение разговора. — Слушай, у Ксюши температура ночью поднялась, тридцать восемь и пять. Я ей таблетку дала, но она всё равно вялая такая, лежит. Мне на работу надо, я не могу остаться, у нас сегодня комиссия, я же говорила. Может, ты заедешь к ней? Приготовишь чего-нибудь поесть, лекарства дашь, а то она одна будет целый день.

Дарья стояла на остановке, чувствуя, как холодный утренний ветер забирается под куртку, и пыталась собрать в кучу разбегающиеся мысли. Она отработала десять часов, из них последние три — практически на автопилоте, и сейчас ей нужно было только одно: добраться до кровати. Но мать говорила таким голосом, будто это было само собой разумеющимся. Будто Дарья не работала всю ночь, а просто где-то гуляла и ждала повода, чтобы поучаствовать в жизни семьи.

— Мам, я после ночи, — сказала она, и сама услышала, как жалко это прозвучало, будто она оправдывалась. — Я спать хочу, у меня глаза слипаются.

— Ну так поспи у нас, — легко ответила мать. — Ксюша тихонько лежит, ты рядом поспишь, потом встанешь, приготовишь ей поесть, да и всё. Ей же не пять лет, она одна может посидеть, пока ты спишь. Просто надо, чтобы кто-то был рядом, мало ли что.

Дарья закрыла глаза и представила себе это «поспи у нас»: телевизор, который Ксюша включает на полную громкость, потому что «ей скучно», и постоянные «Даш, а Даш» каждые пятнадцать минут. Нет, это был не сон.

— Хорошо, — сказала она, потому что понимала: если откажется, мать обидится. — Я приеду, но я сразу лягу, ладно? Я не могу готовить, пока не посплю.

— Конечно, конечно, — затараторила мать, и в голосе её послышалось облегчение. — Я тебе ключи оставлю под ковриком. Ты только еду Ксюше приготовь, а то она голодная будет. И лекарства по часам давай, я там все разложила. Всё, я побежала, а то опоздаю.

Она отключилась прежде, чем Даша успела сказать хоть слово. Девушка осталась стоять с телефоном в руке, чувствуя, как внутри поднимается что-то горькое, похожее на обиду. Она знала это чувство с детства — оно приходило каждый раз, когда мама поручала ей что-то, что сама делать не хотела, и всегда с таким видом, будто Дарья была обязана, будто это было её прямой обязанностью.

Дарья села в маршрутку, прижалась лбом к холодному стеклу и всю дорогу смотрела на проплывающие мимо дома, думая о том, что в её собственной жизни не было никого, кто бы вот так позвонил и сказал: «Отдохни, я всё сделаю». Она жила одна, работала, платила за квартиру, сама готовила, сама убирала, сама решала все свои проблемы, и никто не спрашивал, тяжело ли ей.
А тут десятилетняя сестра, у которой есть папа, бабушка и мама, которая бросит всё, чтобы приготовить ей бульон. И почему-то ещё и Дарья должна в этом участвовать, будто её время ничего не стоит.

Дома она пробыла ровно двадцать минут. Успела переодеться, наскоро выпить стакан чая и запихнуть в сумку пару яблок, и снова вышла, потому что мама позвонила ещё раз, спросила, выехала ли она. В голосе её слышалось такое нетерпение, будто Ксюша умирала, а Дарья медлила. На самом деле Ксюша, скорее всего, лежала на диване с телефоном в руках и смотрела видео. Но Дарья всё равно поехала, потому что не могла иначе: её с детства приучили, что чужие просьбы важнее её собственных нужд, и это сидело в ней так глубоко, что она уже не понимала, где заканчивается долг и начинается она сама.

Ксюша лежала укутанная в одеяло, с планшетом на коленях, и когда Дарья вошла, она подняла глаза и сказала:

— Ааа, ты пришла. Я есть хочу.

Дарья сняла куртку, повесила её на вешалку и прошла на кухню, где на столе действительно лежали таблетки, аккуратно разложенные по времени, и записка, написанная маминым почерком: «9:00 — антибиотик, 12:00 — жаропонижающее, 14:00 — антибиотик». Она посмотрела на часы — было почти девять. Значит, надо было сначала дать лекарство, потом готовить.

— Ты завтракала? — спросила она, открывая холодильник и заглядывая внутрь. Там было полпачки масла, яйца, немного сыра и кастрюля с супом.

— Нет, — Ксюша даже не подняла головы от планшета. — Я не хотела. Мама сказала, ты что-нибудь приготовишь.

Дарья вздохнула, достала яйца и сыр. Принялась делать омлет, потому что это было самое быстрое, что приходило в голову. Руки двигались машинально, но голова начинала гудеть от недосыпа, и она ловила себя на том, что стоит несколько секунд, глядя в одну точку, прежде чем вспомнить, что собиралась сделать. Пока омлет жарился, она развела антибиотик в стакане воды и отнесла Ксюше.

— На, выпей, — сказала она. — И потом поешь.

Ксюша поморщилась, но таблетку выпила. Дарья вернулась на кухню, чтобы дожарить омлет. Она не думала ни о чём — просто делала, потому что надо было, — и когда всё было готово, она поставила тарелку перед Ксюшей и сказала:

— Ешь. Я пойду лягу, разбудишь, если что.

— А ты со мной не посидишь? Мне скучно.

— Ксюш, я всю ночь работала, — Дарья уже стояла в дверях, держась за косяк. — Я не могу сидеть, я упаду. Поешь и полежи, я в зале лягу, если что зови.

Она ушла в зал, легла на диван, укрылась пледом и закрыла глаза. Сон пришёл почти сразу, тяжёлый и тёмный, без сновидений. Она не слышала, как Ксюша доела, не слышала, как она ходила на кухню за водой, не слышала, как включила телевизор. Она просто провалилась в темноту и вынырнула из неё только когда в квартире запахло чем-то горелым.

Дарья села на диване, не понимая, где находится, и несколько секунд смотрела перед собой, прежде чем вспомнила: Ксюша, температура, омлет. Она встала, прошла на кухню и увидела, что Ксюша сидит за столом и ест печенье, а на плите стоит сковородка с остатками чего-то, что когда-то было яичницей.

— Ты чего-то готовила? — спросила Дарья, и голос у неё был хриплый.

— Я хотела есть, — Ксюша пожала плечами. — А ты спала. Я сама попробовала, но оно пригорело.

Дарья посмотрела на часы — было почти шесть. Значит, она проспала весь день, а Ксюша осталась без обеда. Теперь мать вернётся с работы и спросит, почему Дарья не приготовила нормально, почему не покормила, почему не дала лекарство в два часа, как было написано в записке.

— Ты таблетку выпила? — спросила она.

— Какую? — Ксюша посмотрела на неё с недоумением. — Ты сказала только утром выпить.

Дарья прикрыла глаза.

— Ладно, — сказала она. — Давай сейчас прими, и я что-нибудь приготовлю. Что ты хочешь?

— Не знаю, — Ксюша отвернулась к планшету. — Мама обычно суп варит.

Дарья открыла холодильник, достала суп, поставила на плиту и принялась чистить картошку, потому что суп был вчерашний. Она чистила картошку и думала о том, что в её детстве никто не спрашивал, что она хочет. Когда она болела, мать оставляла ей список дел: помыть посуду, почистить картошку, сходить в магазин, — и уходила. Дарья делала всё сама, потому что иначе было нельзя. Она помнила, как в третьем классе с температурой чистила картошку, потому что мать сказала: «К ужину надо». И она чистила, хотя голова кружилась. Она помнила, как сама пила таблетки, потому что никто не проверял, выпила ли она, и как сама делала уроки, потому что мать приходила поздно и говорила: «Ты же умная, разберёшься».

А теперь Ксюша — десятилетняя, здоровая в общем-то девочка, которая просто простыла, — не могла даже разогреть себе суп, потому что «мама обычно варит». И мать считала это нормальным. Мать считала нормальным, что Дарья после ночной смены должна приехать, приготовить, дать лекарства, а потом ещё и посидеть, и поиграть, и уроки проверить, потому что Ксюша «ещё маленькая».

Когда мать вернулась с работы, Дарья уже накрыла на стол — суп, картошка, даже салат из того, что нашлось, — и Ксюша сидела за столом, надутая, потому что Дарья заставила её выключить планшет и поесть нормально. Мать вошла, сняла пальто, прошла на кухню и огляделась.

— Ну что, как вы тут? — спросила она.

— Нормально, — сказала Дарья. — Суп разогрела, картошку сварила. Таблетку в два часа не дали, я проспала.

Мать посмотрела на неё, и в глазах её мелькнуло недовольство.

— Как не дали? — переспросила она. — Я же записку оставила. Ты что, не читала?

— Читала, — Дарья почувствовала, как внутри начинает закипать. — Но я спала. Я всю ночь работала, мам. Я не могу не спать.

— Ну так надо было будильник поставить, — сказала мать, и это было сказано таким тоном, будто речь шла о чём-то очевидном. — Ксюша же болеет, ей лекарства вовремя надо.

Дарья стояла посреди кухни и смотрела на мать. Вдруг стало так обидно, что она почти забыла, зачем вообще приехала. Она вспомнила, как сама болела в десять лет, и никто не ставил будильник, чтобы дать ей таблетку, никто не проверял, поела ли она, никто не сидел с ней. Она вспомнила, как ходила в школу сама с первого класса, как ездила за пять километров на маршрутке, как на первое сентября с третьего класса к ней уже никто не приходил, и как она гордилась этим, потому что мама говорила: «Ты у меня самостоятельная». А теперь эта же мама стояла и говорила ей, что она недостаточно хорошо позаботилась о Ксюше, которая, в отличие от Дарьи, имела и папу, и бабушку.

— Мам, — сказала Дарья, и голос у неё дрогнул, но она всё равно продолжила, потому что больше не могла молчать. — Я приехала после ночной смены. Я приготовила ей еду, дала ей лекарство, даже суп разогрела и картошку пожарила. Я не обязана сидеть с ней весь день и развлекать её. Она не маленькая, ей десять лет. В её возрасте никто со мной не сидел.

Мама посмотрела на неё так, будто Дарья сказала что-то неприличное.

— Даш, ну что ты сравниваешь? — сказала она, и в голосе её послышалось раздражение. — Тогда была другая ситуация. Я работала, жила без мужа, у нас не было возможности. А Ксюша растёт в нормальной семье, ей нужно внимание. Ты же взрослая, ты должна понимать.

— А я? — Дарья сама не ожидала, что скажет это, но слова уже вылетели, и остановить их было нельзя. — Мне что, не нужно было внимание? Мне что, не надо было, чтобы кто-то со мной сидел, когда я болела? Я сама себя вырастила.

Мать вздохнула, и в этом вздохе было столько усталости и непонимания, что Дарья поняла: она не услышит того, что хочет. Мама не скажет: «Прости, я была не права», «я понимаю, тебе тяжело». Мама скажет что-то вроде «ну ты же выросла нормальным человеком» или «не начинай, я устала», и это будет означать, что разговор закончен. Дарья снова останется одна со своей обидой, которая никуда не денется.

— Даш, ну чего ты завелась? — сказала мать, и это было именно то, что Дарья и ожидала. — Я же не говорю, что ты плохо сделала. Я просто спросила, почему ты проспала время приема лекарств. Да и вообще, могла бы поиграть с сетрой. Ей же надо.

— Ей надо, — обреченно повторила Дарья. — А мне не надо? Мне не надо спать после ночи? Я, по-твоему, робот, который может работать, готовить, убирать и ещё и развлекать твою дочь?

— Она не «моя дочь», она твоя сестра, — сказала мама, и голос у неё стал жёстким. — И не надо так говорить. Ты взрослая, ты должна помогать.

— Я помогаю, — Дарья чувствовала, как слёзы подступают к горлу, но она не собиралась плакать. — Я приехала и всё сделала. Но у неё есть ты и отец. А у меня никто не спрашивает, как я. Никто не звонит и не говорит: «Даша, отдохни, я всё сделаю». Никто.

Мама молчала, и в этой тишине было что-то такое, от чего Дарье стало ещё хуже. Она ждала, что мать скажет что-то, что-то важное, что-то, что перевернёт всё и объяснит, почему так вышло, но мать просто стояла и просто смотрела на неё.

— Ты преувеличиваешь, — сказала наконец мать. — Я всегда о тебе заботилась. Ты же выросла, ты всего добилась сама. Разве это плохо?

— Это не плохо, — Дарья вытерла глаза. — Это просто... одиноко. И сейчас ты просишь меня сделать для Ксюши то, чего никогда не делала для меня, и я не понимаю, почему я должна. Я не обязана. Я приехала, потому что ты попросила, но я не обязана сидеть с ней, играть.

Мать отвернулась, взяла полотенце и начала вытирать стол, хотя он был чистый. Дарья знала эту её привычку: когда мама не хотела продолжать разговор, она начинала что-то делать, чтобы не смотреть в глаза.

— Ладно, — сказала мать через минуту. — Я поняла. Ты устала, иди домой, я сама тут разберусь. Спасибо, что приехала.

Это «спасибо» прозвучало так, будто мать говорила «иди, я больше не хочу с тобой разговаривать». Дарья поняла, что разговор закончен. Она взяла сумку, надела куртку и вышла в прихожую, и Ксюша выглянула из комнаты и сказала:

— Даш, а ты придёшь завтра?

Дарья посмотрела на неё — на эту десятилетнюю девочку, которая не была виновата ни в чём, которая просто болела и хотела, чтобы кто-то с ней посидел, — и почувствовала, как злость уходит.

— Не знаю, — сказала она честно. — Может быть.

Она вышла на улицу, и холодный вечерний воздух ударил в лицо, и она пошла к остановке, чувствуя, как всё ещё кипит, но уже не так сильно. Она думала о том, что скажет матери завтра, когда та позвонит, и понимала, что, скорее всего, ничего не скажет.
Она просто приедет снова, если попросят, потому что не умеет отказывать. Но что-то в ней изменилось за этот день, что-то, что она не могла назвать словами, но чувствовала: она больше не будет молчать. Она больше не будет делать вид, что всё нормально, когда ей больно. Она скажет матери, что ей обидно, что её детство было другим.

Она села в маршрутку и закрыла глаза. Завтра будет новый день, и, может быть, завтра она найдёт в себе силы сказать то, что не смогла сказать сегодня. А пока она просто ехала домой и это было почти хорошо.

Когда она уже подходила к своему подъезду, телефон снова завибрировал. На экране было сообщение от матери: «Прости, если я тебя обидела. Ты правда много сделала. Просто я привыкла, что ты справляешься сама, и забываю, что тебе тоже бывает тяжело. Завтра приедешь?».

Дарья стояла на лестнице, держа телефон в руке, и читала это сообщение снова и снова. Она не знала, было ли это искренне или мать просто пыталась сгладить углы. Она набрала ответ: « Приеду, если смогу».

Отправила сообщение, поднялась к себе, закрыла дверь. Завтра будет завтра, а сегодня она просто ляжет спать и ни о чём не будет думать.